Земля. Хроники Жизни.
Главная | "Листая памяти страницы…" Вальдемар Цорн - Форум | Регистрация | Вход
 
Среда, 18.09.2019, 17:08
Приветствую Вас Гость |Личные сообщения() ·| PDA | RSS
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 5
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Форум » Религия » Книги и учения » "Листая памяти страницы…" Вальдемар Цорн
"Листая памяти страницы…" Вальдемар Цорн
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:19 | Сообщение # 1
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Предисловие

Всему свое время, и время всякой вещи под небом.
Екклесиаст


Мы никогда не видим мир таким, какой он есть. Мы видим его таким, каким его показывает нам наша память. Это она определяет, что важно и что не важно, что ценно и что не представляет никакой ценности. Со временем память наполняется встречами, впечатлениями, знаниями, опытом и мы начинаем иначе относиться к вещам и людям, явлениям и событиям. Нам вдруг становится важно то, на что мы раньше не обращали внимания, и мы перестаем замечать то, что раньше занимало нас целиком.
– Тебе пятьдесят, – говорит мне Эльвира, – напиши детям о твоей жизни.
И я стал, особенно в поездках, вдали от дома и дорогих мне людей, листать страницы памяти. Я собрал их в определенном порядке и расставил акценты и предлагаю вам, мои дорогие друзья, пролистать их вместе со мной.
Я делюсь с вами тем, что мне дорого. Если у вас возник вопрос по ходу чтения или вам захочется поделиться со мной тем, что дорого вам, напишите мне письмо. Я буду рад примерить к моему сердцу то, что ценно вам.

Вальдемар Цорн
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:19 | Сообщение # 2
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Эх, сын родился!

Если искать на карте Кулундинскую степь, то наверняка не найдешь ее. Когда говорят об Алтае, то обычно о горах думают, а я родился в алтайской степи, в небольшом селе с красивым названием Сереброполь. Только так оно стало называться после войны, до войны оно носило немецкое название Зильберфельд.
Пытаясь восстановить в памяти село, вижу только колхозную МТС (машинно-тракторную станцию), где работал отец; на пригорке магазин – единственное кирпичное здание в селе; нашу двухэтажку – старое деревянное строение – и такой же ветхий деревянный клуб, где раз в неделю показывали кино. Как сейчас помню мой первый и единственный фильм, который я видел в этом клубе: "Приключения маленького Мука". Село состояло из двух улиц, пересекавшихся почти под прямым углом. Там, на пересечении улиц, и находился центр села с клубом и единственным двухэтажным домом – двухэтажкой. В этом доме я и родился.
После войны прошло только пять лет. Еще не все российские немцы вернулись из трудармии (концлагерей для советских немцев во время войны), в сибирских селах еще жили ссыльные калмыки и чеченцы.
И в нашей однокомнатной квартирке, расположенной на верхнем этаже двухэтажки, вместе с нашей семьей, состоявшей из папы, мамы, пятнадцатилетней Ольги и двухлетнего Андрея, жили два калмыка. Как их звали, я не помню, да меня тогда еще и на свете не было. Вернее, я уже был, но меня еще не было видно: я спал в большом округлом животе моей мамы, страстно желавшей иметь дочь.
В нашем селе детей еще рожали по старинке, на дому. Были в селе женщины, известные как повивальные бабки, так вот их и приглашали, когда наступало время родить.
В ноябре в Сибири уже зима. Темнеет рано, в четыре-полпятого уже вечер. По степи, где взгляду не за что зацепиться, ветер гонит перекати-поле и бросает первые горсти снега на окоченевшую стерню бесконечных полей. По небу, едва поспевая за стремящимся неизвестно куда ветром, ползут темные, нагруженные снегом облака.
Когда я своим криком объявил, что мне холодно и неуютно, я еще ничего не понимал и ничего не слышал. И хорошо, что так, а то бы я услышал, как роженица, то есть моя мама, слабым, но полным надежды голосом спросила: "Дочь?" – "Нет, сын". Повивальная бабка меня помыла, завернула в теплые пеленки, протянула матери. Но мама отвернулась к стене и разочарованно сказала: "Эх, сын родился!"
Во время родов, на которых отец, вопреки мудрым женским советам, обязательно хотел присутствовать, ему стало плохо. Когда он немного пришел в себя, ему положили на руки меня, нового человека в этом холодном, враждебном и грустном мире.
Три дня мама не брала меня на руки. Но потом смирилась. А когда спустя время увидела, как у меня из-под шапочки ползет вошь, всполошилась. В ее сердце проснулась материнская любовь, смывшая разочарование. Она меня искупала, переодела, обогрела, прижала к груди.
В этой любви я купаюсь всю жизнь.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:20 | Сообщение # 3
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Весна

Зимы в Сибири долгие и холодные. Пурга иногда на целые недели отрезает села от всего мира. Поэтому все, и особенно дети, радуются весне. Солнце с каждым днем все более прогревает землю. Остатки снега можно найти только под прошлогодней соломой, под кучей навоза в огороде да в зарослях лесопосадки, которая ограничивает мой мир на востоке.
Но двор от улицы ничем не ограничен. Он зарос мелкой травой, которую мы называли калачиками. Через дорогу, на юг, волнами уходят покрытые изумрудной зеленью озимой пшеницы колхозные поля. Между волнами – ляги, так в Сибири называют впадины между холмами. В лягах – талая вода. Целые озера талой воды. Только верхний слой земли прогрелся, а глубже она еще застывшая от сильного и долгого мороза. Поэтому вода уходит медленно.
Однажды мы с братом Андреем и двоюродным братом Генкой спустились в одну такую лягу. Домов не видно. Только небо и изумрудные берега озера, вода в котором такая чистая и спокойная, что не сразу и поймешь, где пшеница в воде, а где – на берегу. В озере отражаются синее небо и пушистые облака. Звонкая тишина только усиливает чудесность момента. Не раздумывая долго, я с тихим благоговением и замиранием сердца перед чудом вокруг нас вхожу в воду, такую манящую и такую студеную. Всколыхнувшаяся поверхность воды разбросала облака и скрыла небо.
Отрезвление пришло быстро. Сначала страх – я чуть не утонул в ляге, вода даже с краю была мне по грудь. Ребята бросились меня спасать. Промокли с ног до головы. Потом – шумное возмущение перепуганной до смерти мамы. Она быстренько раздела меня, велела раздеться Андрею и Генке и усадила нас всех нагишом на завалинке дома у нагретой весенним солнцем стены. "Заболеете, если не прогреетесь как следует!" – шумит мама. Мне четыре года. Я сердцем чувствую неповторимость чуда. Мир так прекрасен!
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:20 | Сообщение # 4
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Горох

Между нашим огородом и соседним – высокий, выше головы, плетень. За ним растет горох. Я знаю, что это не наш горох. Он принадлежит тете Розе. Это в ее огороде растет горох, упругие, сочные, сладкие стручки которого так манят меня.
За нашим сараем есть в плетне пролаз. Наверное, наш Шарик его сделал. Там я и пролез в прекрасный мир черной смородины, малины и свежего гороха. Я знаю, что это плохо: залезть в чужой огород и есть чужой горох, но поделать с собой ничего не могу. Это чувство бессилия перед властью греха я потом испытывал не раз. Горох в огороде тети Розы был для меня первым осознанным мною искушением. Не успел я отведать и трех стручков, как в огород вошла тетя Роза. И я обогатился важным для всей моей последующей жизни опытом: грех твой найдет тебя.
Тетя Роза больше удивилась, чем рассердилась. Что она говорила, я не помню. Я помню только глубокое чувство стыда. "Адам, где ты?" – эти слова Бога, обращенные к моему согрешившему предку, эхом отозвались в моем детском сердце. Я почувствовал, что переступил какую-то невидимую, но реально существующую грань. Так я познакомился с грехом.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:21 | Сообщение # 5
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
На плечах отца

Дом наш, типичная длинная мазанка с плоской глиняной крышей, на которой местами проросла лебеда, – третий на нашей улице. Перед домом – двор, поросший мелкой травой, которая ранней весной цветет мелкими красивыми цветами, а чуть попозже, где-то в июне, мы рвем ее семена, похожие на малюсенькие калачи. Отсюда название травы – калачики. За домом – сеновал, за сеновалом – огород, где растут картошка и всякие овощи. Посреди огорода – тропинка, по которой я бегаю туда и назад, туда и назад. В сердце теплится надежда и какое-то щемящее чувство ожидания: может быть, отец придет на обед. И точно, сегодня он идет. Я бегу ему навстречу, к самому концу огорода, и кидаюсь ему в руки, которые, чуть раскачав, забрасывают меня на плечи. Я сижу на плечах отца, я вижу окружающий мир в совершенно иной перспективе. С плеч отца я вижу плоскую крышу нашего дома и проросшую на ней лебеду. Все мои детские заботы и забавы улетучились. Сейчас важно только одно – я сижу на плечах отца, меня держат его сильные руки. Я совершенно счастлив!
Я думаю, что христианские психологи правы, говоря, что детям, которые имели любящего отца, легче довериться Богу. Отца моего нет в живых уже несколько десятков лет. Но знакомое с детства чувство радостного ожидания не покидает меня. Иногда он мне снится. Во сне я осознаю, что вижу сон, что отца нет со мной, но я все равно радуюсь, видя его, хоть и во сне.
Я жду встречи с ним. Эта встреча будет не сном, а началом общения, которое никогда не закончится. Я благодарен Богу, что увидел мир с плеч отца и что у меня в душе появилось чувство пустоты, когда я осознал, что не имею общения с Богом. Я знал, что искать; я знал, Кого искать. Я побежал к Нему, в конец огорода, и бросился Ему в руки.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:21 | Сообщение # 6
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Первая любовь

Рядом с нами, в такой же сложенной из камыша и обмазанной глиной хате, живет самое прекрасное в мире существо. (Ее имени я уже не помню.) Под вечер, когда я беру ее за руку и мы, закинув за плечи мешки, вдвоем идем собирать кизяки, мне кажется, что я могу все. "Объездчик говорил, что в лесопосадке волчица вывела волчат", – говорю я моей спутнице и с радостью отмечаю, как она инстинктивно сжимает мою руку и делает шаг поближе ко мне. "Не бойся, я с тобой", – отвечаю я, и сердце мое наполняется желанием подвига ради этой замечательной девочки. Мне даже кажется, что я был бы рад повстречаться с волком, чтобы защитить ее.
Угля у нас в то время не было, и печи топились кизяком. Все дети в деревне, а нас было человек десять, собирали кизяки. Вечером, до того как стадо возвращалось с пастбища, мы шли собирать лепешки, оставленные утром выгоняемыми на луга коровами. К вечеру лепешки были сухими, с завернутыми вверх краями.
Иногда, поднимая лепешку, пальцы попадали в невысохший навоз, но это нисколько нас не смущало. Запахи коровы, молока и свежеиспеченного хлеба на всю жизнь остались самыми родными. Как и пробудившееся в раннем детстве стремление к подвигу ради любимого человека.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:22 | Сообщение # 7
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Что делать, если на тебя упадет атомная бомба?

Читать я научился в пять лет. Старшая сестра Ольга приносила мне газету. Газета называлась "Звездочка". По ней я и научился читать. Был у Ольги друг, с которым я познакомился, когда он вернулся из армии. У них с Ольгой были какие-то проблемы, которых я не понимал. Этот друг дал мне книжку с картинками. На каждой странице было по картинке и короткому сопроводительному тексту. На одной из страниц был нарисован большой гриб. С удивлением я прочитал, что этот "гриб" – взрыв атомной бомбы. На других картинках были нарисованы люди, которые прятались от этого взрыва. Мне хорошо запомнилась иллюстрация: за окном дома, вдали, над степью – "гриб" от взрыва атомной бомбы, а в комнате головой к окну лежит человек. Руки его прикрывают голову. Из сопроводительного текста мне стало ясно, что, если я увижу за окном "гриб" от взрыва атомной бомбы, мне нужно лечь под подоконником и закрыть голову руками. Помню, что я уже тогда засомневался, поможет ли это.
За свою жизнь я прочитал много книг, но первая мне запомнилась навсегда. Когда мне было лет двенадцать, а Андрею, моему старшему брату, соответственно, четырнадцать, мы жили в Казахстане. Мама работала стрелочницей. Иногда в ночные дежурства, особенно на дальний пост, который находился очень далеко в степи, она брала нас с собой, чтобы ей было не так страшно.
В одно из таких дежурств посреди ночи небо озарилось яркой вспышкой света. Мы выскочили из будки поста и стояли посреди казахстанской степи, рассматривая расширяющийся на половину неба огненный шар, который втягивал в себя, казалось, весь мир. Далеко в небе были видны огни самолета, сбросившего, наверное, где-то далеко над степью атомную бомбу. Только позже я узнал о моратории на испытания атомного оружия в воздухе. А тогда мы стояли и смотрели на это удивительное зрелище, которое длилось минут, может, пять или десять.
Этот огненный шар не был похож на "гриб" из моей первой книжки, и я не лег головой к окну в будке поста и не прикрыл голову руками.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:22 | Сообщение # 8
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Коньки

Немцы и другие бесправные строили дома на Алтае очень примитивным способом. В землю по периметру будущего дома вбивались колья или вкапывались столбы. Столбы изнутри скреплялись рейками или обрезками досок с пилорамы. Потом вставлялись пучки камыша. Камыш привозили с Кулундинского озера. Затем камыш прижимался снаружи рейками, и стены были готовы. По верху столбов клались поперечные балки, покрывавшиеся горбылем и толстым слоем камыша. Вся эта конструкция внутри разделялась на комнаты.
Первой со стороны улицы была спальня родителей. Потом кухня, потом шли сени, отделявшие жилую часть дома от сеновала и сарая. Так что зимой можно было проходить на сеновал и в сарай, не выходя из дому.
Со стороны двора к сеням пристраивалась небольшая прихожая, где стоял ларь с зерном и откуда топилась большая печь, в которую был вмонтирован огромный котел. В нем жарили ячмень и пшеницу для "кофе", который называли "припс", а также пережаривали мясо откормленной на зиму свиньи. Когда жарили пшеницу, то румяную, до кондиции кофе еще не дошедшую давали нам в качестве лакомства. На праздники в котле варили на всю общину борщ.
Все это сооружение из столбов, балок, реек и камыша обмазывалось глиной, смешанной с соломой и коровьим навозом, и дом был готов. Почти все дома в селе были такой постройки. Земляной пол выравнивался и также смазывался слоем глины, смешанной с навозом. Иногда пол покрывали толем. У нас в одной комнате на полу был толь, а в спальне моих родителей, она же и "зал", пол был глиняный. Раз в месяц или немного реже, в любом случае перед праздниками, пол "обновляли", и тогда во всем доме пахло свежим навозом и печеным. Эти запахи до сих пор ассоциируются у меня с ожиданием праздника, с чувством родного дома.
Покрытый толем пол кухни красили коричневой, так называемой половой, масляной краской. В кухне стояла плита, на которой готовили. Плиту летом топили соломой и полынью, а зимой – заготовленным летом кизяком. Из коровьего навоза, смешанного с соломой и половой, лепились брикеты, похожие на маленькие кирпичики. Их сушили на солнце и складывали в штабеля.
Однажды, когда родителей не было дома (они были в гостях в соседнем селе), из печки выкатился уголек и скатился с расстеленного перед топкой листа жести на толь. Толь, покрытый густым слоем краски, загорелся и сильно задымил. Весь дом наполнился едким дымом. Мы, дети, выскочили на улицу. Кто-то побежал к Реймерам, нашим родственникам, жившим неподалеку. Дядя Андрей прибежал и первым делом решил открыть кухонное окно, рама которого была забита гвоздями и покрашена голубой краской. Он пытался открыть окно то одним, то другим инструментом, но у него ничего не получалось. Тут ему под руку попались коньки, которые были у нас одни на всех. Пользуясь коньком как стамеской, он, наконец, открыл окно, влез в дом и потушил огонь.
Грустный, держал я в руках конек с отломанным концом. Все, теперь на этих коньках уже не покатаешься. Не помню, чтобы я переживал за дом. А вот то, что конек сломали, еще долго причиняло мне боль. Даже в Казахстане, куда мы переехали в 1957 году, когда уже гонял на своих собственных коньках, играл в хоккей на залитой водой из неисправной водопроводной колонки и обледенелой улице, я вспоминал о сломанном коньке с глубоким сожалением. Может быть, потому, что это была моя первая осознанная утрата.
Пол в кухне на следующий день покрыли новым толем и покрасили новой краской. Я не знал, что масляная краска сохнет долго и, сгорая от любопытства, вошел в новую кухню, оставив пыльные следы. Мать сердилась, а отец сказал: "Он же не нарочно. Оставь его. Это же только пол".
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:23 | Сообщение # 9
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Зима

Пурга. Это слово вызывало у жителей нашего села страх. Когда зимой начинался снегопад с ветром, то в первую очередь люди вспоминали тех, кто был в пути. Почти каждую зиму кто-нибудь, попав в пургу, замерзал в пути.
Зимой в соседние села люди ездили на конных санях или на санях, прицепленных к тракторам. Но даже тракторам в метель трудно было пробиться из одного села в другое. Зимними вечерами взрослые собирались за нашим круглым столом и рассказывали друг другу истории одна страшнее другой. Посреди стола стояла "семилинейная" лампа, освещавшая только лица, а углы комнаты оставлявшая в тени, что придавало рассказам особую таинственность и достоверность.
Я засыпал под этот полушепот рассказчика, и мне снились волки и заблудившиеся в пургу люди. Я часто не мог различить, что видел во сне, а что слышал от взрослых. Иногда я от этих снов посреди ночи просыпался и, слыша мерное дыхание родителей, успокаивался и вновь засыпал. Иногда я плакал, и мама брала меня на руки и успокаивала. Она подносила меня к замерзшему, покрытому чудесным узором окну и показывала на улицу: "Смотри, там никого нет". Я сначала пугался собственного отражения в окне. Снега намело до половины окна, и мне было странно видеть сугроб "изнутри".
Утром, когда пурга утихала, отовсюду слышался скрип шагов по плотному снегу, голоса людей, откапывавших двери домов, радостный лай собак, получивших, наконец, свободу бегать по улице. На Алтае двери в домах открывались вовнутрь, а не так, как обычно, наружу, чтобы можно было выйти из заметенного снегом дома.
После пурги весь мир менялся. Домов, как правило, не было видно, одни трубы торчали над снегом. Из труб поднимался прямо к небу голубой дым. Пахло свежим хлебом и специфическим запахом горящего кизяка. Поля походили на белую пустыню с белоснежными барханами. К вечеру они уже были исчерчены двойными полосками, следами, оставленными мышами, зайцами и лисами. Лесопосадка превращалась в крепостной вал, за которым где-то далеко был Китай.
От занесенного снегом сеновала в глубь огорода спускался огромный пологий сугроб, становившийся на несколько дней самым интересным местом. По этому сугробу можно было кататься на санях или просто скатываться в огород. Снег набивался в валенки и за ворот шубки. Когда уже становилось невмоготу, когда ноги мерзли от растаявшего в валенках снега или мама звала ужинать, игра прекращалась. Было жаль прерывать общение с зимой на долгий вечер и ночь. Я с детства воспринимал сон как напрасную, хоть и неизбежную, трату времени. Интересно, будет ли в вечности сон?
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:23 | Сообщение # 10
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Штунда

К нам в село приехал дядя Беккер. В комнате человек двадцать взрослых и пять-шесть детей. Что дядя Беккер рассказывает, я не понимаю. Говорит он очень долго. Я засыпаю под столом, среди ног и юбок. Просыпаюсь, а голос рассказчика все еще слышен. Выглядываю из-под стола. Вижу, что все слушают очень внимательно. Засыпаю у ног мамы. Просыпаюсь оттого, что все становятся на колени. Молятся долго. Я опять засыпаю. Просыпаюсь оттого, что все поют. Поют одну песню, вторую, третью... Я засыпаю. Просыпаюсь поздно утром. Дяди Беккера уже нет. Он уехал в другое село. Там тоже собирается "штунда".
Я проспал покаяние моих родителей, проспал их крещение и запоздалое венчание, которое проводили под покровом ночи. Принимало крещение и венчалось сразу двадцать пар. Папа, как только сам покаялся и принял крещение, стал помогать дяде Беккеру крестить других уверовавших. Так в Сереброполе возникла община братских меннонитов.
Я этого тогда еще не знал и не понимал. Я только помню, что часто долгими зимними вечерами засыпал под столом у ног мамы под протяжное благоговейное пение. Это было мое первое, еще не осознанное, прикосновение к Церкви.
А еще помню, что мама оставляла нас одних под присмотром Андрея Леткемана, когда "штунда" собиралась у других и родители надолго уходили из дому. Я помню, как я пытался понять, взрослый Андрей или нет. Можно ему довериться или нет.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:24 | Сообщение # 11
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Пол в новом доме

Мы живем в Казахстане, на станции Сарань-Угольная, у наших дальних родственников Грунтманов. Мои родители строят дом на улице Арычной. Это крайний дом на этой улице. Улица короткая, домов всего девять-десять. И почти все начали строить одновременно. Целыми днями мы играем на стройке, иногда помогаем как-нибудь. Мы сколачиваем маленькими гвоздиками большие щиты из дранки, а наша старшая сестра Ольга приколачивает их к горбылям, из которых сделан потолок в нашем доме. Стены шлаколитые.
Дом наш представляется мне, по сравнению с тем, на Алтае, очень большим. Особенно потолок кажется высоким. Может быть, оттого что пол еще не настелен – только столбики из кирпича подготовлены. Из разговоров взрослых знаю, что пол – самое главное дело в доме. Нельзя, чтобы доски были с грибком. В короткое время такой пол прогнивает, и от грибка потом не избавишься. Потому-то у нас пол еще не настелен. Трудно найти доски на пол.
Рядом с нами строят Шереры. Хотя у них дети нашего возраста, мы с ними не дружим: их родители не хотят, чтобы дети попали под влияние "штунды". В воскресенье на нашей стройке никого из взрослых нет. Только мы после собрания играем в прятки или догонялки. В воскресенье работать – грех, считают мои родители. На стройке у соседей кипит работа. "Wann wollen diese Knierutscher bauen?! (Когда эти богомолы собираются строить?!)" – презрительно говорят Шереры. Это первые неверующие немцы, с которыми я познакомился. Мне до сих пор странно видеть немца-безбожника, хотя знаю теперь и Гегеля, и Энгельса, и Фейербаха.
"На сто пятой шахте списали деревянную будку с автобусной остановки, и я могу ее получить. Всего за три рубля и пятьдесят копеек", – рассказывает с радостным возбуждением отец за столом. Разбирать будку едем всей семьей. Досок от будки хватило на пол во всем доме и даже на голубятню над сараем. Странно смотрелись признания в любви вроде "Маша + Дима = любовь" на стенах голубятни. Ругательства отец сострогал.
Наш дом готов. Особенно отец радуется полу: ровный получился, шпунтованные доски плотно прилегают друг к другу. В новом доме, в светлом зале с двумя окнами, собирается "штунда". В соседней комнате, в спальне моих родителей, я укачиваю мою сестренку Ирму. В гости приехал дядя Беккер. Он рассказывает историю о Лоте. Рассказывает так, что все слушающие захвачены повествованием. И я помню историю о Лоте с его слов до сих пор. Вместе с сестренкой я засыпаю под становящийся мне все более непонятным немецкий говор.
Шереры второй раз меняют пол: никак от грибка избавиться не могут. Я понимаю, почему. Не следовало им смеяться над верующими в Бога людьми.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:24 | Сообщение # 12
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Станция Сарань-Угольная

Шахты можно определить по терриконам, которые насыпаны возле них. Мне терриконы кажутся большими горами, иногда они дымятся от самовозгоревшегося угля, как вулканы. Шахты связаны между собой железнодорожными путями, вернее, все они связаны с обогатительной фабрикой. И все железнодорожные пути сходятся на станции Сарань-Угольная, вокруг которой вырос небольшой поселок, состоящий из нескольких улиц: Станционной, Маяковского, Островского, Арычной и Новой.
На Станционной живут наши родственники Кнаусы и Реймеры, а также портной Морель, который шьет всем ребятам поселка тапочки из брезента, и моя одноклассница Валя Сухорукова, замечательная маленькая девочка с курчавой головой, соломенного цвета волосами и прекрасными голубыми глазами. Однажды за обеденным столом я объявил родителям, что если бы Валька была немкой, я бы на ней женился.
На улице Маяковского живут мои друзья: Вовка Клейн, отец которого сгорел живьем во время аварии на железной дороге, Петька Царьков, у него тоже нет отца, он живет с матерью, и Немтырь. Немтырь – цыган, он глухонемой и живет только с матерью. Отца у него тоже нет. К его матери ходят мужики со всего поселка. Немтырем его называем мы. Как его зовет мать, не знаю. Знаю, что вскоре после нашего переезда в Киргизию он попал в тюрьму.
На улице Островского живут Грунтманы, которые нас приютили, когда мы приехали из Сибири. Эдик, старший из многочисленных детей, стал моим другом на всю жизнь.
Потом идет семья Леткеманов. Они тоже приехали с Алтая. С Петькой я хожу в один класс. Когда его спросили, почему он не вступает в пионеры и не носит галстук, он встал и четко и ясно сказал: "Потому что я верю в Бога!" Петькой я до сих пор восхищаюсь.
Дальше стоит дом нашей старшей сестры Ольги. Она живет с мужем Николаем. Николай – украинец. Его родители тоже живут в нашем поселке. Когда мы были на свадьбе Николая и Ольги, отец его дал нам с Андреем выпить "кваса". Мы так захмелели, что нас пришлось отвести домой. Отцу Николая досталось от его жены. Николай посылал меня за сигаретами. По дороге из магазина я обычно одну вытаскивал. Он замечал, но ничего не говорил. От него я научился курить. Мне нравилось, как он сидел с сигаретой в зубах, прищурив один глаз от дыма, и паял самодельный радиоприемник.
На Арычной улице живем мы. На нашей улице дома идут только по одной стороне. Другая сторона называется Новой улицей. На ней живет самый сильный человек, который мне когда-либо встречался. Зовут его Хан Ва Ик. Он мог на плече принести из города, что в нескольких километрах, целый мешок муки. Он кореец. С его дочерьми я хожу в школу. Они очень плохо говорят по-русски. Я не заметил, как семья корейцев исчезла. Их просто не стало, и никто не знал, куда они уехали. Шепотом говорили, что за границу: то ли в Корею, то ли в Китай.
Многие наши родственники и знакомые работают на станции или в мастерских, обслуживающих станцию. Дядя Яша Ларинец, эту фамилию ему дали в детдоме, а на самом деле он Лоренц, работает на снегоочистителе. Папа – в мастерских слесарем, мама – стрелочницей.
За линией, так мы называем целую сеть железнодорожных путей, возле которых расположена станция и сам поселок, – огромная глубокая лужа, метров двести длиной и шестьдесят шириной, которая весной становится настоящим озером. За ним – огороды. Каждый вечер нужно таскать ведрами воду из озера и поливать помидоры и огурцы. В каждую лунку по полведра. Налить один раз меньше – незаметно, делать так каждый вечер – увидишь, что на соседнем огороде помидоры и огурцы есть, а на нашем – чахлые и слабые подобия сочных овощей.
И этот опыт формирует мое отношение к жизни.
Дальше идут участки с картошкой. Ее нужно минимум два раза за лето прополоть. А будет урожай картошки или нет, зависит от того, будет ли в этом году дождь вовремя. Между рядами и между участками, на межах, растет прекрасная ягода – паслен. Зеленый он – горький и ядовитый, а черный, спелый – чудесное лакомство. Иногда мы собираем паслен на вареники.
За участками картошки начинаются холмы, поросшие там и сям карликовыми акациями, которые у нас называются карагаником. Если уйти подальше и улечься в низине между холмами, в зарослях караганика и огромных лопухов, то терриконов не видно – видно только небо, слышны только щебет птиц да далекие гудки паровозов, снующих между шахтами и увозящих куда-то в никуда длинные составы с углем.
Здесь прошло мое детство. Здесь я ходил в лесопосадку за ранетками, мелкими такими яблочками, ходил на плотину карасей и красноперку ловить, вдоль железнодорожной линии – рвать траву для коровы, которая по непонятной нам причине приходила домой вечером с пастбища голодной.
За арыком была большая поляна, на которой мы весной собирали грибы, а летом рвали дикий чеснок, натирали им корку хлеба, посыпанную солью, и ели это лакомство с непередаваемым удовольствием. На этой поляне мы все лето играли в футбол.
Мы прожили в поселке Сарань-Угольная почти семь лет.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:25 | Сообщение # 13
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Я умею плавать

Когда весной талая вода в арыке (от него и название нашей улицы, так как она в него упиралась) взламывала лед и несла льдины в болото за Финским поселком, лужа за линией становилось большим полноводным озером. Из шпал, а их было на станции вдоволь, мы сколачивали плоты и плавали на них по этому озеру, отталкиваясь от дна длинными шестами. Плот из трех шпал, скрепленных скобами, считался хорошим судном, из пяти – крейсером.
Мы с Андреем плыли на пятишпальном плоту, когда с соседнего, меньшего, плота кто-то решил перепрыгнуть на наш. Равновесие на плоту удержать не удалось, и мы все оказались в воде. Я окунулся в воду с головой. Начал грести и... поплыл. Нырнул еще раз – под водой плыть оказалось еще легче, чем на поверхности. Так я научился плавать.
В этой луже мы купались каждое лето.
Вода была коричневая, и при долгом пребывании в ней вокруг рта образовывалась своеобразная "борода с усами".
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:25 | Сообщение # 14
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Власть книги

Школа находилась в Сарани. Это было большое двухэтажное здание, во дворе которого лежал фюзеляж военного самолета. Говорили, что самолет упал где-то в степи и разбился.
Библиотека находилась на первом этаже, сразу справа от входа. Книги можно было менять на переменах. Иногда я по нескольку раз в день становился в очередь. "Тебе еще из этой стопки нужно брать. И больше двух не бери!" – говорила строго библиотекарша и показывала на стопку книг, возле которой стояла табличка "Для второго класса". Но книги в этой стопке были такими тонкими и с таким обилием картинок, что их мне хватало только до следующей перемены.
Случалось, мне удавалось вытащить книгу из стопки для старшеклассников. Эти книги были в основном на военную тему. Иногда мне в руки попадал исторический или приключенческий роман. О, тогда я был счастлив! Книга уносила меня в прекрасное прошлое, я открывал для себя Америку или Сибирь, путешествовал с Марко Поло или отправлялся в странствия по Амазонке.
Я полюбил Фенимора Купера и Джека Лондона, я открыл для себя Майна Рида и Жюля Верна. От всей души полюбил дядю Тома прекрасной писательницы Бичер-Стоу и Дерсу Узала Арсеньева. С "пятнадцатилетним капитаном" и другими "детьми капитана Гранта" я ночь напролет пересекал Африку.
Я без оглядки отдался во власть книги.
AnnaДата: Четверг, 08.09.2011, 12:25 | Сообщение # 15
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Репутация: off
Встреча Нового года

В школе нам давали бесплатные завтраки, состоявшие из еще теплого пирожка с повидлом и пачки молока. Зимой молоко было со льдом. Я думаю, оттого у меня зимой часто случалась ангина. А когда у меня была ангина, я с высокой температурой лежал в постели и часто бредил в жару.
"Мы пойдем встречать Новый год, а вы останетесь дома", – сказала мама. У меня была высокая температура, и я не хотел, чтобы мама уходила встречать Новый год. "Андрей за тобой присмотрит, – отвечала мама на мои возражения. – Да и сам ты уже большой".
Я лежал в постели и горел от высокой температуры. Новый год мне представлялся пожилым человеком. А то почему бы его нужно было идти встречать? "Но почему тогда его называют Новым годом?" – думал я в полудреме. Новый – значит, молодой. Я никак не мог понять, что значит "идти встречать Новый год". Не знаю, может, поэтому я не люблю праздники. До сего дня.
На стене над моей кроватью висел вышитый мамой коврик с изображением двух ангелов и текстом на немецком языке: "Auch in dunkler Naсht Gottes Auge wacht" (Божье око бодрствует и в темной ночи). В детстве, особенно когда я болел и целые дни проводил в постели, эти слова были мне утешением, позже, когда я ходил не туда, куда надо, и делал не то, что нужно, – грозным предупреждением.
Форум » Религия » Книги и учения » "Листая памяти страницы…" Вальдемар Цорн
  • Страница 1 из 5
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Поиск:
При использовании материалов Земля - Хроники Жизни гиперссылка на сайт earth-chronicles.ru обязательна.
Top.Mail.Ru Яндекс цитирования