Выбор фона:
  • Страница 2 из 8
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 7
  • 8
  • »
Форум » Религия » Книги и учения » УБЕЖИЩЕ (Корри тен Боом рассказывает о своей жизни 1892-1945)
УБЕЖИЩЕ
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:03 | Сообщение # 16
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
И вот она свободно болтала о вещах, интересных для студентов: о теории относительности Эйнштейна, о том, достигнет ли адмирал Пири Северного Полюса.

– А ты, Корри, тоже станешь учительницей? – с улыбкой спросил Карел.

Я почувствовала, что краснею.

– Я имею в виду, ты будешь поступать в училище? Ведь в этом году, ты заканчиваешь среднюю школу?

– Да, – сказала я. – То есть нет, я останусь дома с мамой и тетей Анной.

Это вышло так буднично и совсем не романтично. Ну почему я сказала так мало, если хотела сказать так много?

В ту весну я окончила школу и взвалила на себя обязанности домохозяйки. Хотя и предполагалось, что когда-нибудь я буду этим заниматься, но немедленно начать работать пришлось из-за серьезной причины: у тети Беп обнаружили туберкулез.

Болезнь в то время считалась неизлечимой, а пребывание в санатории стоило очень дорого. Поэтому тетя Беп была вынуждена лежать в своей комнате всю оставшуюся ей жизнь.

Чтобы уменьшить риск заражения, к ней заходила только тетя Анна. Она постоянно ухаживала за своей старшей сестрой, порой не спала ночами, и поэтому всю стирку и кухню выполняла я.

Работа мне нравилась, и я была бы совершенно счастлива, если бы не беда с тетей Беп, – она омрачала все. Принося или забирая у тети Анны подносы, я иногда заглядывала через ее плечо в каморку тети Беп. Там хранились трогательные предметы, оставшиеся на память о тридцати годах жизни по чужим углам: флаконы из-под духов, подаренных ей на Рождество хозяевами, выцветшие фотографии воспитанников, которые теперь уже сами, наверное, имеют детей и внуков. Потом дверь захлопывалась, а я все стояла в узеньком коридорчике, переполняемая желанием сделать для тети Беп что-нибудь хорошее, как-то ей помочь.

Однажды я заговорила об этом с мамой. Она и сама все чаще лежала в постели после легкого удара, случившегося с ней при очередном удалении желчных камней и сделавшего дальнейшее хирургическое вмешательство невозможным, что обрекало ее на невыносимые страдания в случае приступа. Когда я вошла к ней, мама писала письма: если она не снабжала нуждающихся соседей одеждой или едой, то сочиняла ободряющие послания тем, кто не мог выходить из дома, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что сама была большую часть жизни затворницей.

– Ты только представь себе, – воскликнула она, заметив меня. – Этот бедняга три года провел взаперти, не видя белого света!

– Мама! – я бросила взгляд на единственное окошко, выходившее на глухую кирпичную стену на расстоянии чуть более метра. – Мы можем помочь тете Беп? Я хочу сказать, разве это не печально, что она вынуждена проводить свои последние дни там, где все ей не нравится. Вместо того, чтобы хоть немного пожить где-нибудь, где она была бы счастлива. У Валлерсов, например?

– Корри! – сказала мама, отложив перо. – Беп счастлива у нас ровно настолько, насколько она была бы счастлива в любом другом месте.

Я молча уставилась на нее, ничего не понимая.

– Тебе известно, когда она начала восхвалять этих Валлерсов? – продолжала мама. – В тот самый день, когда ушла от них. Но пока она у них жила, от нее можно было услышать одни лишь жалобы. Валлерсы не шли ни в какое сравнение с ее предыдущими хозяевами – ван Хоксами. А у ван Хоксов она влачила жалкое существование. Запомни, Корри: счастье не зависит от нашего окружения, счастье – это то, что мы сами создаем в своем сердце.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:03 | Сообщение # 17
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Смерть тети Беп сказалась на ее сестрах по-разному: мама и тетя Анна удвоили свои усилия в оказании помощи нуждающимся, словно бы осознав, сколь краток срок, отпущенный каждому для его деяний, а тетя Янс, в свойственной ей манере, изрекла:

– Подумать только! Ведь это вполне могло бы случиться и со мной!

Спустя примерно год после кончины тети Беп нашего домашнего врача сменил новый доктор, по имени Ян ван Вен, с помощницей, своей родной сестрой, Тиной ван Вен. Наш новый врач принес с собой прибор для измерения кровяного давления, и все наше семейство, не без любопытства, подверглось этой процедуре.

Проникнувшись симпатией к новому доктору и его диковинному прибору, тетя Янс, обожавшая всякое медицинское оборудование, консультировалась отныне настолько часто, насколько позволяли ее финансовые возможности. Два года спустя доктор обнаружил у тети Янс диабет. В то время такой диагноз равнялся смертному приговору, так же, как и туберкулез. Тетя Янс слегла, едва услышав эту ужасную новость.

Однако бездействие плохо уживалось с ее натурой, и однажды утром, к общему удивлению, она вышла к завтраку ровно в 8.10 и объявила, что врачи часто ошибаются.

– Все эти анализы и пробирки, – сказала она, когда-то верившая в них безоговорочно, – что на самом деле они доказывают?

С этого момента она с большим рвением занялась сочинительством, выступлениями, организацией клубов, разработкой всяких проектов, чему немало способствовало то обстоятельство, что в 1914 году Голландия, как и вся Европа, готовилась к войне. Улицы Харлема заполнились молодыми людьми в военных мундирах. Наблюдая за тем, как они слоняются без дела по Бартельорис-страт, тетя Янс загорелась идеей создания солдатского центра.

Для того времени это был весьма оригинальный замысел, и тетя Янс вложила в его осуществление все способности своей деятельной натуры.

Конку на нашей улице давно заменил трамвай, который тоже с визгом тормозил напротив нашего дома, рассыпая искры, когда тетя Янс с непреклонным видом поднимала палец. Она поднималась в вагон, придерживая одной рукой подол своей черной юбки, а в другой сжимая список состоятельных дам, намеченных ею на роль покровительниц защитников отечества. И лишь те, кто хорошо знал тетю Янс, понимали, что за ее бурной деятельностью скрывался чудовищный страх перед неминуемым скорым уходом в иной мир.

А тем временем ее болезнь усугубила наши денежные затруднения: каждую неделю приходилось делать анализ крови на содержание сахара, а это была сложная и дорогая процедура, требовавшая визита самого доктора ван Вена или его сестры. В конце концов Тина ван Вен обучила меня всем премудростям этой процедуры, и я могла выполнять ее без посторонней помощи. Требовалось произвести ряд последовательных операций, самой сложной из которых было нагревание компонентов пробы до определенной температуры. Очень трудно было приспособить для этой цели нашу угольную печь в полутемной кухне, но я все-таки наловчилась и каждую пятницу сама делала анализ. Если смесь после нагревания оставалась прозрачной, то все было в норме. Но если вдруг она почернеет, следовало тотчас же поставить в известность доктора ван Вена.

Той весной Виллем приехал к нам на свои последние каникулы. Два года назад он закончил университет, и теперь ему оставалось перед распределением проучиться несколько месяцев в теологической школе. Мы сидели вечером все вместе за столом. Отец, разложив перед собой штук 30 часов, делал заметки в блокноте. Виллем читал нам вслух книгу по истории голландской реформации. Внезапно раздался звонок. За окном столовой висело зеркало, позволявшее нам видеть того, кто пришел. Я взглянула в него и вскочила из-за стола.

– Корри! – строго заметила Бетси. – Твоя юбка!
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:03 | Сообщение # 18
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Я все еще никак не могла привыкнуть к своим длинным юбкам, и Бетси частенько приходилось зашивать их, так как я постоянно наступала на подол. Я быстро спустилась по лестнице: у двери с букетом нарциссов стояла Тина ван Вен. Был ли теплый весенний вечер тому причиной или же необычная, драматическая интонация в голосе брата, читавшего книгу, но я вдруг почувствовала необыкновенность происходящего.

– Это для твоей мамы, – сказала Тина, передавая мне цветы. – Надеюсь, она...

– Нет-нет, лучше сама вручи их ей, – сказала я, -они тебе очень к лицу!

Я схватила Тину за руку и потащила ее наверх, в столовую. Мне хотелось увидеть реакцию Виллема. Впрочем, я уже знала, какой она будет, – точно как в романах, которые я брала читать в библиотеке, а потом много раз вспоминала сцену встречи главных героев.

Виллем медленно поднялся из-за стола, не отрывая от гостьи глаз. Отец тоже встал и произнес на свой особый манер:

– Мисс ван Вен, позвольте представить вам нашего сына. Виллем, эта юная леди – та самая, о чьем даровании и великодушии мы так много тебе рассказывали...

Я сомневаюсь, что они что-то слышали в этот момент: они смотрели друг на друга так, словно были одни не только в комнате, но и на всем белом свете.

Виллем и Тина поженились спустя два месяца после его распределения. И все время пока шла подготовка к торжеству, у меня из головы не выходила одна мысль: Карел тоже будет на свадьбе.

День бракосочетания выдался ясный и холодный. В толпе приглашенных перед собором я сразу же увидела Карела. Он был одет, как и все мужчины, во фрак и цилиндр, но выглядел несравненно эффектнее.

Что же касается меня, то я ощущала перемену, происшедшую со времени нашей последней встречи. Теперь между нами не существовало заметной разницы в возрасте: ему было 26 лет, а мне уже исполнился 21 год. Но я осознавала теперь и другое – то, что совершенно некрасива. И даже в столь романтический день я не могла избавиться от этой мысли. Я знала, что подбородок мой чересчур массивен, а ноги - длинноваты, равно как и руки. Однако, несмотря ни на что, я верила, в полном соответствии с прочитанными романами, что непременно буду красивой для человека, который меня полюбит.

В то утро Бетси целый час провозилась с моими волосами, пока не уложила их в высокие волны, и, как ни странно, волосы держались. Она же перешила мое шелковое платье, как, впрочем, и платья остальных женщин в доме, при свете лампы по вечерам, так как шесть дней в неделю она работала в магазине, а по воскресеньям шить отказывалась наотрез.

Оглядываясь вокруг, я пришла к выводу, что наша семья выглядит ничуть не хуже других. Никто бы не догадался, думала я, подходя к дверям собора, что отец отказался ради того, чтобы финансировать свадьбу, от сигар, а тетя Янс – от угля для камина в своей комнате.

– Корри?

Передо мной стоял, с цилиндром в руке, Карел, пытливо всматриваясь мне в лицо, словно сомневаясь, что перед ним на самом деле я.

– Да, – рассмеялась я в ответ, – ты не ошибся, Карел!

– Но ты так выросла, стала совсем взрослой! Раньше я всегда думал о тебе как о маленькой девочке с необыкновенными голубыми глазами. А теперь эта девочка превратилась в прекрасную юную леди!

И мне вдруг показалось, что это для нас с Карелом играет орган, и только его рука, о которой я мечтала, удерживает меня от того, чтобы не воспарить над островерхими крышами Харлема...

Это произошло в дождливый январский день, в пятницу: жидкость в стеклянной реторте на конфорке была черного цвета. Отказываясь верить глазам, я зажмурилась и взмолилась: "Господи! Пожалуйста, пусть это будет моей ошибкой!" Я мысленно повторила все операции и взглянула на пробирки и мензурки. Нет, все было выполнено точно так же, как и всегда. Значит, подумала я, это мрак на кухне всему виной! Подхватив щипцами реторту, я побежала к окну в столовой. Жидкость оставалась черной. Черной, как обуявший меня страх. С ретортой в руках я спустилась в мастерскую. Отец, с увеличительным стеклом в руке, склонился над плечом новичка-подмастерья, помогая ему отобрать нужные детали. Бетси разговаривала в магазине с назойливой покупательницей: она была мне хорошо знакома, эта женщина, приходившая лишь для того, чтобы посоветоваться относительно часов, но покупавшая их потом у Канов. И хотя подобное происходило в последнее время все чаще, похоже было, что ни отца, ни Бетси это не волновало.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:04 | Сообщение # 19
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Едва женщина ушла, я влетела в магазин.

– Бетси, – вскричала я, показывая реторту. – Она черная! Что нам делать?

– Ты не ошиблась? – Бетси спокойно вышла из-за стойки и обняла меня. Из мастерской появился отец. Он посмотрел сперва на реторту, потом на нас с сестрой и тоже спросил, не ошиблась ли я.

– Боюсь, что нет, отец, – чуть слышно ответила я.

– Я не сомневаюсь в том, что ты все делаешь правильно, но мы все же должны услышать заключение врача, – со вздохом промолвил он.

– Я сейчас же отнесу ему анализ!

Перелив ужасную жидкость в бутылочку, я побежала с ней по мокрым улицам к доктору ван Вену. Мне пришлось полчаса томиться в приемной. Наконец пациент вышел, и доктор Ян удалился с бутылочкой в лабораторию.

– Сомнений быть не может, – произнес он, вернувшись. – Твоей тете осталось жить не более трех недель.

Дома мы собрали семейный совет и решили сказать тете Янс правду немедленно.

– И, возможно, – сказал отец, светлея лицом, – ее многочисленные добрые дела придадут ей мужества.

– Входите! – отозвалась тетя Янс на стук. – И закройте дверь, пока меня не просквозило.

Она сидела за круглым столом и писала очередное воззвание. Увидев нас, тетя пытливо оглядела всех по очереди и, дойдя до меня, понимающе вздохнула: ведь была пятница, а я так и не сообщила ей результата анализа.

– Моя дорогая свояченица! – негромко начал папа. – Рано или поздно все дети Господа завершают счастливое путешествие. Однако, Янс, некоторым приходится отправляться к Отцу с пустыми руками, в отличие от тебя: ты предстанешь перед Ним с солидным багажом добрых дел!

– Все эти твои клубы... – начала было тетя Анна.

– Все твои сочинения! – подхватила мама.

– И фонды, – вставила Бетси.

– Твои беседы, – подала голос я.

Но все наши вымученные слова были напрасны. Лицо тети Янс исказилось гримасой отчаяния, она закрыла его ладонями и разрыдалась.

– Пустое! Пустое... – выдохнула она наконец сквозь слезы. – Что можем мы принести Богу? Наши ужимки и ухищрения? Дорогой Иисус! – прошептала она, уронив на стол руки. – Благодарю Тебя за то, что мы можем предстать перед Творцом с пустыми руками! Благодарю Тебя за то, что Ты совершил за всех, всех нас на Кресте! И за то, что живя и умирая, нам нужно лишь одно: верить в это!

Мама обняла тетю Янс, и они прильнули друг к другу. А я словно приросла к месту, ибо созерцала подлинное таинство: при мне выдавался тот самый билет на поезд, о котором говорил мне отец.

Но вот тетя Янс взмахнула платком, давая всем понять, что время для излияния чувств истекло, и сказала:

– Оставьте меня одну. Мне надо завершить кое-какие дела. И не подумай, что это какая-то крайне важная работа, – прищурилась она почти насмешливо, взглянув на отца. – Просто мне не хочется оставлять неубранным мой стол...

Через четыре месяца после похорон тети Янс пришло долгожданное приглашение от Виллема на его первую публичную проповедь в Брабанте, милом сельском уголке на юге Голландии, куда его направили на пасторское служение. По уставу голландской реформатской церкви первая проповедь пастора в его конгрегации – самое торжественное событие для всех членов церкви, его родных и друзей, на которое принято приезжать даже издалека и гостить несколько дней.

Карел уведомил Виллема о своем приезде письмом, в котором, в частности, говорилось, что он "с нетерпением ждет встречи со всеми". Последнему слову я придала особый смысл и начала лихорадочно наглаживать платья и упаковывать чемоданы.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:04 | Сообщение # 20
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Маме в ту пору нездоровилось. Забившись в угол купе, она всю дорогу смотрела на небо, не замечая ни грустных глаз наблюдавшего за ней отца, ни нашего веселого настроения, ни нежно-зеленых июньских тополей за окном: важнее всего для нее были облака, пронизанные лучами солнца, и нескончаемые голубые дали.

Церковь в деревушке Маде, где предстояло служить Виллему, показалась нам огромной, как и дом Виллема и Тины напротив нее, через дорогу. Первое время я даже не могла уснуть, пугаясь непривычно высоких потолков в отведенной мне комнате, и хотя каждый день в гости к брату прибывали все новые и новые люди – дяди, кузены, друзья, мне все казалось, что дом наполовину пуст.

Спустя три дня после нашего приезда в Маде я отворила на стук парадную дверь – на пороге стоял Карел! Он бросил свой саквояж, схватил меня за руку и увлек за собой на улицу:

– Какой чудесный сегодня день, Корри! Пошли гулять!

Мы гуляли вместе каждый день, уходя все дальше и дальше от деревни по бесчисленным дорожкам и тропкам, наслаждаясь даже землей под ногами, столь отличной от брусчатки Харлема, и стараясь не думать об охватившей Европу войне. Здесь, в нейтральной Голландии, солнечные дни безмятежно следовали один за другим, и трудно было поверить, что где-то происходит это кровавое безумство. Только несколько человек, в том числе и Виллем, утверждали, что эта война явится трагедией и для Голландии. Свою первую проповедь брат посвятил именно этой теме. "Весь мир меняется, – говорил он, – и какая бы сторона ни одержала победу, прежний образ жизни навсегда канул в Лету". Слушая Виллема, я разглядывала непроницаемые лица его паствы и понимала, что им все это безразлично.

Вскоре друзья и родственники, приехавшие издалека, начали разъезжаться по домам. Однако Карел не торопился с отъездом. Наши совместные прогулки стали еще продолжительнее. Мы говорили о будущем Карела и сами не заметили, как перешли на обсуждение нашей совместной жизни. Мы воображали, что у нас будет большой старинный дом, как у Виллема, обнаружили полное совпадение взглядов на выбор мебели, и лишь в одном наши планы расходились: Карел хотел иметь четверых детей, я же мечтала о шестерых.

И при всем этом, слово "женитьба" ни разу не было сказано вслух.

Как-то раз, когда Карел зачем-то отлучился, из кухни с двумя чашками кофе вышел Виллем, за ним -Тина.

– Корри, – протягивая мне чашку, сказал Виллем, -Карел дал тебе повод надеяться, что он...

– Имеет вполне серьезные намерения! – закончила за него Тина.

На моих щеках проступил предательский румЯнсц.

– Я... Нет, но мы... Почему вы спрашиваете? Виллем тоже покраснел.

– Потому Корри, что этого никогда не будет. Ты не знаешь и Карела семьи. С самого его детства все родственники мечтали только об одном: чтобы Карел удачно женился. Они всем пожертвовали ради этого, это смысл их жизни...

Огромная гостиная вдруг показалась мне пустой и неуютной.

– Но как насчет того, чего хочет сам Карел? Ведь он уже не маленький мальчик!

Виллем пристально посмотрел на меня и медленно произнес:

– Он сделает это, Корри! Я не говорю, что он хочет этого. Для него это просто непреложный жизненный факт. Когда мы в университете разговаривали с ним о девушках, которые нам нравились, он всегда добавлял в конце: "Конечно же, я никогда не женюсь на ней, это убило бы мою мать!"

Я выбежала в сад. Этот старый мрачный дом стал мне неприятен, как и сам Виллем, с его способностью видеть плохую сторону вещей. В саду все было совсем иначе. Здесь не было кустика, даже цветка, которым бы мы не любовались вместе с Карелом, который не хранил бы частицу наших чувств. Пусть Виллем и был докой в политике, войне и теологии, но в истинных, глубоких чувствах он явно не разбирался. Почему же в романах все эти семейные надежды, мечты о деньгах, престиже непременно кончаются крахом?

Карел уехал из Маде спустя неделю, и прощальные его слова вновь вселили в мое сердце надежду. И лишь много позже припомнилось мне звучавшее в его голосе отчаяние. Мы ожидали на дороге перед домом экипаж, который должен был отвезти Карела на станцию. Мы уже попрощались, и хотя я и была огорчена тем, что он так и не сделал мне предложения, но в глубине души радовалась возможности еще немного побыть с ним рядом. Карел вдруг сжал мои руки и с какой-то мольбой воскликнул, глядя мне прямо в глаза:
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:04 | Сообщение # 21
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
– Пиши мне, Корри! Пиши обо всем, что происходит в вашем доме! Мне важно знать каждую мелочь. Пиши мне, как отец забывает высылать счета клиентам, пиши... О Корри! Ваш старый, тесный дом в Харлеме – самый прекрасный и счастливый дом во всей Голландии!

И это было на самом деле так, когда папа, мама, Бетси, Нолли, тетя Анна и я вернулись в Харлем. Наш дом всегда был счастливым местом, но теперь любое событие казалось мне выдающимся, потому что я разделяла его с Карелом. Любое блюдо, которое я готовила, предназначалось ему, каждая вычищенная до блеска кастрюля сияла для него, каждый взмах веника был выражением любви.

Письма от Карела приходили не столь часто, как я отправляла ему. Пресвитер церкви, писал Карел, доверил ему посещение богатых членов конгрегации, поэтому свободного времени почти не оставалось. Весточки от Карела приходили все реже и реже. Незаметно пролетело лето, наступила осень. В один из погожих ноябрьских дней, когда я мыла на кухне посуду после обеда, внизу, у бокового входа, раздался звонок. Я помчалась вниз и распахнула дверь – передо мной стоял Карел. Рядом с ним улыбалась молодая женщина. Я приняла у нее шляпу, украшенную шикарными развевающимися перьями, стараясь не глядеть, как эта особа в белых перчатках и горностаевой горжетке виснет на руке Карела. Потом все вдруг помутилось у меня перед глазами, потому что Карел сказал:

– Корри, позволь мне представить тебе мою невесту.

Видимо, я что-то сказала в ответ и, должно быть, провела их наверх, в комнату тети Янс, служившую теперь гостиной. Помнится, сбежалась вся семья, начался возбужденный разговор, пожимание рук, предложение стульев, кофе, так что мне и не требовалось что-либо делать и говорить. Тетя Анна принесла кофе и пирожные. Бетси заняла молодую леди беседой о зимних фасонах, а папа засыпал Карела вопросами типа того, пошлет ли президент Вильсон американские войска во Францию.

Кое-как прошло полчаса, каким-то образом я заставила себя пожать руку девушки, потом – руку Карела и пожелать им обоим счастья. Бетси проводила их до двери и не успела захлопнуться за ними дверь, как я уже взлетела наверх в свою спальню и разрыдалась.

Не помню, как долго лежала я, оплакивая единственную свою любовь в жизни, когда на лестнице послышались знакомые шаги. На мгновение я снова стала маленькой девочкой, с замирающим сердцем ожидающей прикосновения ладони отца к моему лбу, и внезапно мне стало жутко от мысли, что вот сейчас он присядет на край кровати и скажет: "Не плачь, моя девочка, скоро ты полюбишь другого" и что после этого между нами возникнет отчуждение из-за этой его лжи, ибо сердце подсказывало мне, что у меня никогда уже никого не будет, кроме Карела.

Конечно же, отец не произнес неискренних слов. Он сказал:

– Корри, ты знаешь, что приносит нам самую сильную боль? Любовь. Любовь – это самая страшная сила на свете, и если она не встречает ответного чувства, то заставляет нас страдать. Когда такое случается, можно сделать две вещи. Можно убить свое чувство, но в этом случае погибнет и частичка нас самих. Либо, Корри, можно попросить Бога открыть другой путь для этой любви. И если ты попросишь Его, Он даст тебе любовь, которую уже ничто не сможет уничтожить. Когда мы не можем любить в обычном понимании этого слова, Корри, Всевышний может дать нам иной прекрасный способ...

Слушая отца, я еще не знала, что обретаю большее, чем способ преодолеть свою боль и выйти из тупика. Не знала, что отец дает мне секрет преодоления еще больших трудностей, с которыми мне вскоре придется столкнуться. Тогда мне хотелось просто сохранить ощущение радости и света при воспоминаниях о Кареле. И я прошептала самую пылкую молитву:

– Господи, – молила Его я, – возьми мои чувства к Карелу, все мои сокровенные мечты о будущем, возьми все-все и дай мне умение относиться к Карелу иначе, так, как знаешь один только Ты, Господи! Один лишь Ты!

И едва я произнесла эти слова, как уснула.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:05 | Сообщение # 22
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Глава 4. МАГАЗИН ЧАСОВ

Я мыла большое окно, стоя на стуле в столовой и время от времени кивая прохожим, когда услышала, что на кухне плещется вода. "Что-то непохоже на маму", – подумалось мне: она всегда была очень бережлива и ничего не тратила попусту.

– Корри! – донесся мамин шепот.

– Что, мама?

– Корри!

И тотчас же я догадалась, что вода льется из раковины, где мама чистила картофель, на пол. Я спрыгнула со стула и побежала на кухню. Мама стояла, вцепившись в кран, и странно смотрела на меня, а вода лилась ей прямо на ноги. Я разжала ее пальцы, завернула кран и сказала:

– Мама, ты заболела! Пойдем, я уложу тебя в постель!

– Корри...

Я обняла маму за плечи и повела через столовую к лестнице. На мой зов прибежала тетя Анна. Мы вместе довели маму до спальни, уложили ее на кровать. Я помчалась в магазин за отцом и Бетси.

Почти час мы с ужасом беспомощно смотрели, как развивается кровоизлияние в мозг. Сперва маме парализовало руки, потом ноги. Прибывший доктор ван Вен не мог ничем помочь. Последним покинуло маму сознание: глаза ее долго оставались открытыми и смотрели на нас с удивлением и испугом, пока не закрылись, как нам показалось, навсегда. Но доктор сказал, что это лишь кома, из которой для мамы два пути – к жизни или к смерти.

Два месяца мама находилась в беспамятстве, и все мы поочередно дежурили возле нее. И вот однажды утром она открыла глаза и оглядела нас с тем же выражением испуганного удивления. К ней вернулась способность двигаться, но лишь с посторонней помощью. Держать вязальный крючок или иглу она уже не могла.

Мы переместили ее из маленькой спальни в комнату тети Янс, где она имела возможность смотреть в окно, выходившее на Бартельорис-страт. Рассудок её вскоре полностью вернулся, но произносить мама могла лишь три слова: "да", "нет", "Корри".

Мы с ней придумали игру, помогавшую нам понимать друг друга, нечто вроде вопросника.

– Корри! – говорила мама.

– Что, мама? Ты о ком-нибудь думаешь? – Да.

– О ком-то, кого ты видела в окно? – Да.

– Это мужчина? – Нет.

Значит, это женщина, которую мама знала много лет.

– Мама, я готова поспорить, что сегодня у кого-то день рождения! – восклицала я и перечисляла имена до тех пор, пока не слышала ее радостное "да". После я писала этому человеку маленькое послание в духе того, что мама видела его в окно и желает ему счастливого дня рождения. Я вкладывала в мамины пальцы ручку, и она подписывала письмо угловато» загогулиной. В скором времени ее подпись узнавал уже многие.

Наблюдая за мамой, я сделала еще одно открытие Раньше мамина любовь проявлялась в постоянных заботах обо всех нас. Но теперь, когда она ничего не могла делать, любовь приобрела иное качество: мам; сидела в кресле возле окна и просто любила нас. Она любила людей на улице, ее любовь распространялась на весь город, на всю Голландию, на весь мир! Так я узнала, что любовь больше, чем стены, в которых она заперта.

Все чаще Нолли говорила о своем молодом коллеге по школе, где она преподавала, по имени Флип ван Вурден. К тому времени, когда господин ван Вурден нанес нашему отцу официальный визит, тот уже успел усовершенствовать свое родительское благословение, многократно повторяя его вслух.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:05 | Сообщение # 23
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Накануне брачной церемонии, когда мы с Бетси укладывали маму в постель, она неожиданно расплакалась. С помощью нашего вопросника мы выяснили, что она рада свадьбе, ей нравится Флип, но ее просто убивает, что она не сможет поговорить с Нолли с глазу на глаз перед первой брачной ночью. Пришлось тете Анне подниматься к невесте в комнату и проводить беседу о предмете, в котором она сама ничего не понимала. Но традиция была соблюдена: старшая по возрасту женщина напутствовала младшую, без чего было так же невозможно обойтись, как и без обручального кольца. Щеки наставницы при этом пылали.

Весь следующий день Нолли сияла. Но я смотрела не на ее длинное белое платье, а на маму, одетую, как всегда, в черное, но выглядевшую совсем юной, с глазами, излучающими огромное счастье по случаю величайшего празднества, когда-либо отмечавшегося в доме тен Боомов.

Мы с Бетси заблаговременно усадили ее в церкви на первую скамью, и я была уверена, что большинство ван Вурденов даже не догадывалось, что эта милая улыбающаяся дама не в состоянии самостоятельно ни ходить, ни разговаривать.

Когда появились жених и невеста, я впервые вспомнила о своих былых мечтах, что когда-нибудь и я вот так же пройду вместе с Карелом в белом платье, и посмотрела на Бетси, сидевшую с другой стороны от мамы. Она всегда знала, что из-за своего слабого здоровья не сможет иметь детей, и поэтому решила не выходить замуж. Теперь ей было уже за тридцать, мне – 27 лет, и ясно было, что так тому и быть дальше: Бетси и я, две незамужние дочери, останутся жить в доме родителей. Но это была счастливая, а не грустная мысль, потому что в это самое мгновение я поняла, что Господь внял моей мольбе: ведь воспоминания о Кареле не принесли мне ни малейшего страдания и были наполнены той же светлой любовью, какой я любила его в 14 лет.

– Господь Иисус, – прошептала я, – сохрани Карела и его жену, приблизь их друг к другу и к Себе!

И я точно знала, что моя молитва была услышана.

Но самое великое чудо этого дня свершилось позже. Когда все запели мамин любимый гимн "Слава Тебе, Господь Иисус!", я вдруг услышала слабый мамин голосок! Он звучал все отчетливей, и хотя теперь не был так высок и чист, как раньше, – для меня это был голос ангела.

Гимн закончился, а когда все мы сели, в наших глазах блестели слезы. Мы надеялись, что это было началом маминого выздоровления. Но увы! – она не смогла вновь повторить слов этой песни. Это был момент счастья, дарованный Богом. А через четыре недели мама покинула нас навсегда, уснув с улыбкой...

В том же году, на исходе студеного ноября, Бетси простудилась. Отец запретил ей сидеть за кассой на сквозняке и уложил в постель. Близилось Рождество, и в эту горячую для магазина пору я разрывалась между кухней и прилавком. В конце концов тетя Анна настояла на том, что она сама будет готовить и ухаживать за Бетси. Я заняла рабочее место за прилавком и... пришла в ужас: дела наши были в полнейшем беспорядке!
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:06 | Сообщение # 24
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Из вороха документов невозможно было понять, остаемся мы с прибылью или прогораем, оплатил заказчик счет или нет, мало мы берем за работу или много. Я кинулась в книжную лавку, потратилась на новый комплект бланков и объявила войну безалаберности. Разобравшись с платежными ордерами и расспросив отца о разных деталях нашего дела, я наконец выработала систему ведения учета и ценообразования. Постепенно колонки цифр в бухгалтерской книге стали более-менее соответствовать реальному положению вещей. Мало того, оставаясь наедине с каталогами и прейскурантами в закрытом магазине, с мелодично тикающими и сверкающими при свете газовой лампы часами, я вдруг обнаружила, что вошла во вкус деловой стороны нашего ремесла, полюбила энергичный и беспокойный мир торговли.

По ночам Бетси сильно кашляла, и я молилась за ее скорейшее выздоровление.

Однажды вечером, за два дня до Рождества, когда я уже закрывала магазин, через боковой вход проскользнула Бетси с букетом цветов в руках. Увидев меня, она смутилась и потупилась, словно провинившийся ребенок.

– Ну это же для Рождества, Корри! – взмолилась она. – Мы же не можем остаться на праздник без цветов!

– Бетси тен Боом! – взорвалась я. – Не удивительно, что ты не поправляешься!

– Но я же почти все время лежу в постели, честно... – она запнулась, раздираемая кашлем. – И если я и вставала, то исключительно ради серьезных дел... - плечи ее вновь судорожно затряслись.

Яуложила ее в постель и осмотрела дом с целью выявления следов этих "серьезных дел". Как же невнимательна я была! Бетси повсюду приложила руки. Я вернулась в спальню и представила ей доказательства нарушения режима.

– Скажи, Бетси, было ли необходимо переставлять все в буфете?

– Да, необходимо! – краснея, с вызовом отвечала Бетси. – Но ты можешь снова разложить все так, как считаешь нужным.

– А дверь в комнату тети Янс? Кто-то прошелся по ней растворителем и наждачной бумагой! А ведь это работа не из легких!

– Но ведь там такое чудесное дерево под слоем краски! Мне давно уже хотелось снять эту жуткую краску, Корри. Знаешь, я понимаю, что с моей стороны это черная неблагодарность за все, что ты делаешь вместо меня изо дня в день. Я постараюсь поскорее поправиться и избавить тебя от этих хлопот. Но, Корри, как чудесно мечтать в уединении о том, что бы ты сделала, если бы сама была хозяйкой.

Мы поменялись ролями и очень радовались этому. Если у меня дом был чист, то у Бетси он сиял. Она удивительным образом украшала все вокруг. Из денег, которых мне едва хватало на самое необходимое, Бетси выкраивала средства на неведомые нам доселе лакомства, так что теперь мы с утра уже гадали, какой десерт приготовит наша кудесница к обеду.

Большая кастрюля и кофейник, напрочь забытые мною, теперь вновь весело пыхтели на плите, и через боковую дверь опять потянулась вереница бедных одиноких стариков и замерзших мальчишек, – как в добрые мамины времена.

Между тем, занимаясь магазином, я обнаружила у себя склонность к работе, о которой раньше и не помышляла: мне захотелось не только обслуживать покупателей и вести бухгалтерский учет, но и самой ремонтировать часы! Отец с энтузиазмом взялся за мое обучение, терпеливо посвящая в названия и назначение деталей и инструментов, в премудрость наладки и смазки, мастерство шлифовки. Со временем я научилась всему, и лишь одним не дано было мне овладеть – отцовской усидчивостью и почти магическим слиянием с механизмами.

В моду вошли наручные часы, и я поступила в школу мастеров этого профиля. Окончив ее, я первой из голландок получила диплом часовых дел мастера.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:06 | Сообщение # 25
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Постепенно сложился тот особый ритм, в котором мы прожили двадцать последующих лет. После завтрака мы с отцом спускались в мастерскую, а Бетси колдовала на кухне с кастрюлями, овощами и фунтом баранины. Мои реформы в бухгалтерии поправили положение нашей фирмы, и вскоре мы наняли продавщицу, чтобы самим больше времени уделять ремонту и сборке.

В мастерской никогда не было пусто. К отцу все время приходили самые разные люди – за советом, помощью или просто поговорить. Без тени смущения отец склонял голову и негромко просил Господа помочь ему решить ту или иную проблему. Молился отец и во время работы. Когда какие-нибудь часы ставили его в тупик, я слышала, как он шептал:

– Господи! Ты вращаешь колеса галактик, Тебе ведомо, почему вертятся планеты! И Ты не можешь не знать, почему спешат эти часы...

Отец очень много читал и под влиянием очередного научного журнала вверял остановившиеся часы то Тому, Кто заставляет плясать атомы, то Направляющему подводные морские течения, а ответы на свои вопросы получал частенько по ночам, ибо наутро я находила часы уже собранными и весело тикающими.

Что же до успехов в торговом деле, надо признать, что мне никак не удавалось сравняться с Бетси в искусстве обращения с клиентами. Нередко при их появлении я выскальзывала через заднюю дверь и мчалась на кухню:

– Бетси, что за дама с часами-медальоном на голубом бархатном шнуре? Ну, такая полная, лёт пятидесяти?

– С часами фирмы "Альпина"? Так это же госпожа ван ден Кекель. У нее брат подхватил в Индонезии малярию, и теперь она выхаживает его. Да, Корри, – летело мне вдогонку, – узнай у нее, как здоровье ребенка госпожи Ринкер!

Остававшаяся в блаженном неведении госпожа ван ден Кекель говорила своему супругу, выходя из магазина:

– Эта Корри тен Боом – такая же, как и ее сестра Бетси!

Еще в конце 20-х годов свободные кровати в нашем доме начали занимать приемные дети. В течение многих лет их звонкие голоса звучали в наших старых стенах.

Виллем к тому времени имел уже четверых, а Нолли – шестерых детей. С детьми сестры мы виделись часто, потому что они учились в Харлеме, в школе, где директором был их отец, и редкий день проходил без того, чтобы кто-то не забегал к нам проведать дедушку, заглянуть на кухню к тете Бетси и поиграть с нашими воспитанниками. Виллем оставил место пастора в деревне, не поладив с некоторыми из членов церковного совета, и основал в Хильверсуме, в тридцати милях от Харлема, приют.

Случалось, что Нолли со всей семьей приходила к нам слушать радиоприемник – чудо техники, с которым мы впервые познакомились в доме друзей.

– Так ведь это же целый оркестр! – долго повторяли потом мы друг другу и начали откладывать деньги на собственный приемник. Но задолго до того, как скопилась нужная сумма, отец заболел гепатитом. Это чуть не стоило ему жизни Он поседел, пока лежал в больнице. Вернулся отец домой через неделю после своего семидесятилетия. В этот день к нам пришли представители всех его друзей и принесли подарок – радиоприемник, который они купили вскладчину.

Это был большой настольный аппарат с причудливым динамиком в форме раковины. Многие годы он приносил нам радость. Бетси каждое воскресенье выписывала из газет программы концертов и музыкальных передач на неделю, и мы всей семьей их слушали. Именно во время одного из таких концертов и раскрылось необычайное музыкальное дарование Петера.

Это произошло в воскресенье, после обеда, когда передавали концерт Брамса. Петер вдруг громко заявил:

– Забавно, что у них там не нашлось приличного рояля!

– Тихо! – шикнула на него Нолли.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Флип.

– Одна нота фальшивит, – сказал Петер.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:06 | Сообщение # 26
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Мы все переглянулись: что может понимать восьмилетний мальчик? Но мой отец подвел его к старому пианино тети Янс и попросил показать, какая нота.

– Вот эта! – сказал Петер, ударив по до-диезу. Остаток вечера я просидела с племянником за инструментом, проверяя его способности, и обнаружила у него феноменальную музыкальную память и абсолютный слух. Петер начал брать у меня уроки, но за шесть месяцев овладел всем, что я знала, и продолжил образование уже под руководством более опытных учителей.

Радио внесло и еще одно изменение в нашу жизнь, хотя отец долго отказывался его воспринимать: ежечасно станция Би-Би-Си передавала удары Большого Бена, и, сверяя их со своими "астрономическими часами", отец отмечал удивительное совпадение показаний.

Сначала он не очень доверял Большому Бену, и коль скоро был еще достаточно крепок, чтобы ездить в Амстердам, упорно продолжал каждую неделю сверяться с часами Морской обсерватории. Однако убеждаясь каждый раз в идентичности показаний этих часов и сигналов Большого Бена, он стал ездить менее регулярно и в конце концов вообще прекратил поездки. Тем более, что наши "астрономические часы" уже не могли служить эталоном времени, поскольку подвергались постоянной тряске из-за оживленного движения транспорта по нашей узкой улочке. Полнейшему же унижению они подверглись в тот день, когда отец установил их стрелки по радиосигналу.

Несмотря на все метаморфозы, наша жизнь – отца, Бетси и моя – по существу почти не менялась. Воспитанники наши выросли и разъехались, время от времени навещая нас.

Грянул и канул наш столетний юбилей, и уже на следующее утро мы с отцом вновь сидели на своих обычных рабочих местах. Отец так и не оправился полностью от болезни, и я сопровождала его в наших ежедневных прогулках. Мы выходили в одно и то же время, в обеденный перерыв, длившийся два часа, и всегда шли по одному маршруту. А поскольку прочие харлемцы были так же привержены своим привычкам, мы наверняка знали, кого увидим.

Многие из тех, с кем мы раскланивались, были старыми приятелями или покупателями, других мы знали по этим встречам: женщину с шаркающей походкой на Конинг-страт; мужчину, уткнувшегося "Уорлд Шиппинг Ньюс" на остановке трамвая на Гроте Маркт; пожилого человека с двумя бульдогами на поводке, прозванного нами Бульдогом. Он бы: нашим любимчиком: коренастый, морщинистый, скуластый и кривоногий, как и его собаки, он постоянно разговаривал с тащившими его за собой питомцами Отец и Бульдог при встречах непременно приветствовали друг друга, касаясь кончиками пальцев поле) своих шляп.

В то время, как жизнь в Харлеме, да и во всей Голландии, шла своим чередом, сосед на востоке полным ходом готовился к войне. Мы знали об этом – был просто невозможно остаться в неведении: по вечерам из нашего приемника вырывался один и тот же визгливый истерический голос, заставлявший Бетси вскакивать со стула и выключать радио.

И все же нам не хотелось верить в то, что война надвигается. Несмотря на утверждения Виллема или пометки "Адресат выбыл" на письмах нашим поставщикам-евреям в Германию, мы упорно твердили, что все происходящее – исключительно немецкая проблема.

– Немцы не станут долго терпеть этого человека! - восклицали мы.

И лишь однажды перемены, происходящие в Германии, вдруг затронули и наш крохотный магазинчик, воплотившись в молодом человеке по имени Отто, появившемся на пороге с маленьким чемоданчиком в руке.

Немцы и прежде приезжали поработать под началом отца: его доброе имя было известно за пределами страны. И когда этот высокий юноша приятной наружности появился у нас с рекомендательным письмом от солидной берлинской фирмы, отец без колебаний взял его в ученики.

Отто с гордостью сообщил, что состоит в гитлерюгенде. Для нас оставалось загадкой, зачем он приехал в Голландию, так как ничего, кроме недостатков, он здесь не видел.

– Мир еще увидит, на что способны немцы! – говаривал он.

В свой первый рабочий день Отто поднялся в столовую на чашку кофе и чтение Писания, но уже на следующий – отсиживался в одиночестве в мастерской, заявив нам, что Ветхий Завет – это еврейская "книга лжи".

Я была потрясена, отец же только огорчен.

– Его неверно учили, – сказал он мне..– Но наблюдая, как мы любим Писание и при этом являемся порядочными людьми, он осознает свое заблуждение.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:07 | Сообщение # 27
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Спустя некоторое время Бетси появилась на пороге мастерской и сделала нам знак следовать за ней. Наверху, на тетином стуле из красного дерева с высокой спинкой, сидела горничная из пансионата, где жил Отто. Она рассказала, что, меняя ему постельное белье, случайно обнаружила под подушкой длинный кинжал.

– Скорее всего, мальчик хранит его там для самозащиты, – сказал отец. – Ему страшно одному в чужой стране.

Отто и на самом деле был одинок: он не говорил по-голландски и не пытался научиться, а кроме меня, Бетси и отца в рабочем районе мало кто знал немецкий. Мы пригласили Отто совместно проводить вечера, но то ли ему не нравились радиопередачи, которые мы слушали, то ли не устраивал обычай заканчивать вечер чтением Библии и молитвой, только он приходил редко.

Меня же с самого начала возмущало его бесцеремонное отношение к Кристофелю: он не пропускал старшего по возрасту вперед, не подавал и не помогал снять пальто, не поднимал оброненный инструмент.

Мне было трудно сдерживать свое возмущение, и однажды во время семейного обеда в Хильверсуме я сказала, что, на мой взгляд, поведение Отто – просто хамское.

– И смею вас заверить, – добавил Виллем, – юноша делает все продуманно! Дело в том, что теперь в Германии прививается неуважение к старикам, так как их труднее заставить изменить образ мышления и они не представляют для государства никакой ценности.

Мы уставились на него в полном недоумении.

– Ты заблуждаешься, Виллем, – первым нарушил тишину отец. – Юноша весьма предупредителен ко мне, я бы даже сказал – необычайно любезен. А ведь я намного старше Кристофеля!

– Так ведь ты для него начальник! – улыбнулся Виллем. – Почитание начальства – основа германской системы воспитания. Надлежит истреблять лишь старых и слабых...

Домой мы вернулись в подавленном настроении и с того дня начали присматриваться к Отто. Но откуда было нам знать, что он издевался над стариком не в мастерской, а по пути на работу: то подставит подножку, то наступит на ногу, то толкнет в спину. Кристофель был слишком горд, чтобы жаловаться нам, но в одно ненастное февральское утро, когда он появился с разбитым лицом и в порванном пиджаке, все выплыло наружу. Кристофель и на этот раз отмолчался, но когда я выбежала на улицу подобрать его шляпу, то увидела Отто в кольце разгневанных людей, видевших, как он толкнул старого человека прямо на кирпичную стену.

Отец попытался было усовестить Отто, но он молча собрал инструменты и направился к выходу. И лишь на пороге оглянулся и посмотрел на нас с глубочайшим презрением...
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:07 | Сообщение # 28
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Глава 5. ВТОРЖЕНИЕ

Ажурные стрелки ходиков на стене у лестницы показывали 9.25, когда мы выходили в тот вечер из столовой. Отцу уже исполнилось восемьдесят, и он раскрывал Библию на час раньше, чем прежде, зачитывал одну из глав, просил у Всевышнего благословения для всех нас и затем уходил в спальню.

Сегодня же с обращением к нации должен был выступить премьер-министр, и в 9.30 вся Голландия замерла возле радиоприемников в мучительном ожидании ответа на один вопрос: будет война или нет.

Мы поднялись в комнату тети Янс, и отец включил большой приемник. С некоторых пор мы реже, чем раньше, проводили здесь вечера: Англия, Франция и Германия воевали, и станции передавали в основном не музыку, а сводки боевых действий или шифрограммы. Даже Голландия транслировала новости с фронтов, а их можно было слушать и по маленькому приемнику, который подарил нам к Рождеству Пикквик.

Предстоящего выступления премьер-министра мы ждали с большим волнением, сидя на старинных стульях с высокими спинками. Наконец раздался звучный проникновенный голос:

– Войны не будет, – заверял премьер-министр, – я получил заверения из высочайших источников с обеих сторон. Нейтралитет Голландии будет соблюден, как и в первую мировую войну. Голландцам не следует опасаться, однако нужно сохранять спокойствие и...

Голос умолк. Бетси и я с удивлением подняли голо вы: отец выключил приемник, в его голубых глазах горел невиданный доселе яростный огонь.

– Нельзя вселять в людей надежду в безнадежной ситуации! – воскликнул он. – Нельзя основывать веру на желании. Война будет. Немцы нападут на нас, но в конце концов потерпят поражение.

Несколько успокоившись, он заговорил прежним мягким тоном:

– Дорогие мои, как мне жаль голландцев, не ведающих силы Господа! Мы будем побеждены. Но Господь – никогда! – И поцеловав нас обеих, отец отправился в свою спальню шаркающей походкой усталого старого человека...

Я вскочила с постели и подбежала к окну. Яркая вспышка ослепила меня, я зажмурилась, и тут дом снова потряс взрыв, еще более мощный, чем тот, что меня разбудил. Небо над крышами пылало зловещим заревом. Неужели война?! Я надела халат и побежала вниз по лестнице. Я приникла ухом к двери комнаты отца: в паузах между взрывами я услышала его мерное дыхание.

Спустившись еще на несколько ступенек, я вошла в комнату тети Янс, где теперь жила Бетси. Мы обнялись.

Минуло всего пять часов после выступления премьер-министра. ..

Не знаю, как долго просидели мы, прильнув друг к другу. Бомбили где-то возле аэродрома. Наконец мы вышли из спальни в гостиную: она была озарена странным светом.

Мы стали истово молиться – за Голландию, за королеву, за убитых и раненых в эту страшную ночь. И вдруг – в это трудно было поверить! – Бетси стала молиться за немцев, тех, что были в небе, в самолетах, бомбивших нашу страну, за немцев, вовлеченных в огромное зло, пробудившееся в Германии. Я взглянула на сестру и прошептала:

– Господи! Внемли моей сестре Бетси, потому что я не могу молиться за этих людей...
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:07 | Сообщение # 29
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
И внезапно перед моим мысленным взором возникла странная картина. Нет, не сон, потому что я не спала, но какое-то поразительно яркое видение: на площади Гроте Маркт, напротив собора Сент-Баво, стоял старинный фургон, запряженный четверкой огромных черных лошадей. К своему изумлению, я увидела в фургоне себя, отца, Бетси и многих других. Я узнала среди них Пикквика, Тос, Виллема, Петера. Все мы поехали в этом фургоне и не могли выйти из него, и это было страшно! Все дальше, дальше увозила нас четверка лошадей – против нашей воли, я это чувствовала!

– Бетси! – вскричала я, вскакивая с колен и прижимая ладони к глазам. – Бетси, я только что видела кошмарный сон!

– Пойдем-ка на кухню, сварим кофе, – обняла меня за плечи сестра.

Взрывы звучали все реже и глуше, их сменили резкие сигналы пожарных машин. Бетси поставила на плиту кофейник, и я рассказала ей, что видела во время налета.

– Может быть, мне все это померещилось? Но вед] я не спала, Бетси! Может быть, это видение?

Сестра задумчиво поглаживала деревянную раковину, отполированную руками многих поколений тен Боомов.

– Не знаю, – наконец прошептала она. – Но если Господь предсказывает нам дурные времена, для меня довольно и того, что Он знает о них: ведь наше будущее в Его руках...

Пять дней Голландия сопротивлялась вторжении германских войск. Мы не закрывали магазин не потому, что кто-то еще интересовался часами, а потому что люди хотели видеть нашего отца: попросить ер помолиться за мужа или сына на границе или убедиться в том, что он по-прежнему сидит за своим верстаком, как сидел шестьдесят лет подряд, и услышать тиканье окружающих его часов – лучшее свидетельство незыблемости мироздания и высшего разума.

Я совершенно забросила работу, полностью отдавшись насущным хлопотам. Наш маленький радиоприемник теперь стоял на прилавке, и мы с Бетси едва успевали варить и подавать вниз кофе. Радио стало для харлемцев глазами и ушами.

Наутро после бомбежки были переданы приказы населению, среди прочих – заклеить окна на первых этажах. Все владельцы магазинов высыпали на Бартельорис-страт, чтобы обменяться впечатлениями и добрыми советами. Воцарилась атмосфера взаимопонимания. Из уст в уста передавались истории о пережитых минувшей ночью кошмарах, одна страшнее другой.

С людьми происходили поразительные метаморфозы. Один лавочник, откровенный антисемит, охотно помогал еврею, скорняку Вейлу, навешивать на витрины щиты вместо вышибленных взрывной волной стекол. Наш молчаливый и замкнутый сосед, владелец оптической мастерской, сам подошел к нам с Бетси и вызвался помочь заклеить верхнюю часть окон, до которой мы не дотягивались.

В один из последующих вечеров радио сообщило о том, чего все больше всего опасались: королева покинула страну. Я вдруг расплакалась. А наутро радио оповестило всех голландцев, что границу их родины пересекают германские танки.

Весь Харлем высыпал на улицу. Мы с отцом тоже нарушили распорядок дня и отправились на прогулку в 10 часов, движимые неосознанным стремлением встретить надвигающуюся опасность вместе со всем городом. Ноги сами вынесли нас сперва к мосту через Спарне, а потом – дальше, сквозь толпу, к старой дикой вишне, прозванной за свой сказочный белый весенний убор Невестой Харлема. Теперь гордость харлемцев стояла почти нагая посреди пушистого ковра из опавших лепестков, и лишь кое-где отдельные соцветия еще держались на тронутых зеленым бархатом ветвях.

Вдруг из распахнутого окна кто-то крикнул:

– Мы капитулировали!

Улица тотчас же замерла: все передавали друг другу новость. Подросток лет пятнадцати обернулся к нам и со слезами на глазах с жаром воскликнул:

– Я бы все равно дрался! Я бы не сдался!

Отец нагнулся, подобрал из лужи кусочек кирпича и вставил его в щербину на мостовой.

– Это прекрасно, сын мой, – сказал он мальчику. – Это просто замечательно, потому что Голландия только начинает сражаться за свою свободу.

Вопреки ожиданиям, жизнь в первые месяцы оккупации была довольно сносной. Труднее всего привыкалось к обилию немецкой военной формы, военных автомашин и немецкой речи. Солдаты частенько заходили к нам и охотно покупали часы самых различных типов и марок, потому что получали неплохое жалование. Держась подчеркнуто высокомерно с нами, между собой они откровенно восхищались покупками, словно молодые люди, вырвавшиеся на каникулах из-под родительской опеки. Особым спросом пользовались женские наручные часы: немцы брали их для своих возлюбленных и матерей в фатерланде. Выручка за первый год войны превзошла все рекорды, люди скупали все, что было в магазине, даже старинные ходики и мраморные каминные часы с парочкой медных купидонов.

Комендантский час, начинавшийся с десяти вечера, не доставлял нам неприятностей или затруднений, так как в это время мы обычно уже не работали. Но было и то, что нам очень не нравилось: необходимость постоянно иметь при себе удостоверение личности с фотографией и отпечатками пальцев, которое нужно было предъявлять по первому требованию патрульных или полицейских, – харлемская полиция перешла в подчинение германского коменданта. Кроме того, были введены продуктовые карточки, и в первый год оккупации все предусмотренные ими продукты можно было купить. Газеты еженедельно сообщали, на что можно обменять эти карточки.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:08 | Сообщение # 30
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Было и еще нечто такое, к чему крайне сложно было привыкнуть: газеты прекратили публиковать новости. Печатали пространные сообщения об успехах германской армии на различных фронтах, панегирики германским лидерам, разоблачения предателей и саботажников и призывы к единению северных народов, – все что угодно, но только не достоверные новости.

Именно поэтому мы решили сдать в комендатуру только один наш радиоприемник – портативный. Более мощный, стационарный, Петер спрятал под винтовой лестницей. Моему племяннику уже исполнилось 16 лет, и он был, как и все голландские подростки, полон неутомимой энергии и жажды деятельности.

– У вас нет больше радиоприемников? – спросил меня строгий чиновник на пункте сбора, сверяясь со списком горожан. – Каспер тен Боом и Элизабет тен Боом проживают вместе с вами? Разве у них нет радио?

Я с детства знала, что земля неминуемо разверзнется под ногами лжеца, а небеса обрушатся на его голову, но не моргнув глазом ответила:

– Нет.

И, лишь выйдя из здания, затряслась мелкой дрожью: не потому, что впервые в жизни умышленно солгала, а потому, что это оказалось столь отвратительно легко сделать.

Зато наш старый верный друг с вычурным громкоговорителем был спасен. Каждый вечер мы с Бетси извлекали его из тайника, до минимума приглушали звук и, пока кто-нибудь в гостиной играл на пианино, слушали новости из Англии. И надо отметить, что эти новости первое время во многом совпадали с газетными сообщениями: немцы повсюду успешно наступали. Месяц за месяцем выслушивали мы призывы набраться терпения и мужества и не терять веру в скорую победу союзных войск, контрнаступление которых не за горами.

Немцы между тем отремонтировали разбомбленный аэропорт и начали использовать его как базу для своих самолетов, совершавших налеты на Англию. Каждую ночь, лежа в постели, слышали мы гул моторов тяжелых бомбардировщиков, направляющихся на запад. Случалось, англичане контратаковали, и тогда немецкие истребители перехватывали их как раз над Харлемом.

Однажды я долго не могла уснуть из-за их надрывного рева и ярких вспышек в окне. Наконец я услышала, что Бетси возится на кухне, и спустилась к ней. Сестра готовила чай. Мы пошли пить его в столовую, достав из буфета лучшие чашки. Где-то ухнул взрыв, посуда задребезжала, но мы как ни в чем не бывало пили чай и разговаривали, пока шум моторов не затих. Пожелав сестре спокойной ночи, я пошла к себе в спальню. Багрянец покинул небо. В темноте я нащупала подушку и... вскрикнула: рука наткнулась на нечто твердое и острое. Это был осколок бомбы, дюймов в десять длиной.

– Бетси! – вскричала я и с осколком помчалась вниз по лестнице.

Мы вернулись в столовую, и сестра перебинтовала мне ладонь.

– Прямо на твою подушку, – повторяла она, поглядывая на осколок.

– Ведь если бы я не услышала, как ты возишься на кухне... – начала было я, но сестра прижала мне к губам палец.

– Не говори так, Корри! В Божьем мире нет слова "если", как нет места более безопасного, чем любое другое: на все воля Господа! Так давай же помолимся, чтобы впредь не забывать об этом!

Истинный ужас оккупации наползал на нас исподволь.

В первый год германского правления евреи еще не подвергались чувствительным нападкам, если не считать таких мелочей, как камень, брошенный в витрину еврейской лавочки, или ругательство, начертанное на стене синагоги. Складывалось впечатление, что нацисты испытывают харлемцев, прощупывая настроение населения: поддержат ли голландцы антисемитские акции?

И, к нашему стыду, многие поддержали. С каждым месяцем набирал силу и наглел предательский национал-социалистический союз Голландии. Вступали в него по различным соображениям: кто-то исключительно из меркантильных побуждений, чтобы получить побольше продуктов, карточки на одежду, работу и жилье получше, кто-то под влиянием нацистской пропаганды, кто-то из обычной зависти к более удачливому конкуренту-еврею. Во время наших ежедневных прогулок мы с отцом наблюдали стремительное распространение антисемитской кампании: надписи на дверях магазинов типа "Евреев не обслуживаем", объявления у входа в парк, библиотеку, ресторан, театр: "Евреям доступ закрыт". В конце концов синагогу подожгли, приехали пожарные машины, – но лишь для того, чтобы не дать огню перекинуться на соседние здания.

Однажды, отправившись на обычную прогулку, мы вдруг заметили, что у многих людей, в том числе и детей, на одежду нашиты желтые шестиконечные звезды со словом "еврей" в центре. Нас это поразило!

Человек, читавший газету "Уорлд Шиппинг Ньюс" на Гроте Маркт, теперь имел звезду на аккуратно отглаженной рабочей куртке, равно как и Бульдог, с заметно обострившимися чертами лица, и с явной нервозностью в голосе, когда он прикрикивал на своих собак.

Но все это было ещё не так страшно. Гораздо хуже было то, что люди начали исчезать: за отремонтированными часами не приходили заказчики, в квартале Нолли вдруг опустел дом. Однажды не открылся в урочный час магазин Кана: отец постучался в дверь, когда мы проходили мимо, но никто не вышел. Магазин еще долго оставался закрытым, а окна в жилых помещениях над ним темными, пока туда не вселилась семья активиста национал-социалистического союза. Мы так и не узнали, забрали хозяев в гестапо или они успели скрыться. Массовые облавы и аресты происходили с каждым днем все чаще.

Однажды, возвращаясь с прогулки, мы увидели, что Гроте Маркт окружена двойным кольцом солдат и полицейских. Напротив рыбного базара стоял крытый брезентом грузовик, в него загоняли мужчин, женщин и детей с желтыми звездами на груди.

– Несчастные люди! – воскликнула я, сжимая локоть отца.

В этот момент оцепление разомкнулось, пропуская машину с арестованными, – мы проводили ее взглядами до угла.

– Несчастные люди, – повторил за мной отец, с сожалением глядя на строившихся в колонны солдат. - Мне жаль этих несчастных немцев, Корри! Они затронули зрачок ока Господнего...

Мы стали думать, как помочь нашим друзьям-евреям.
 
Форум » Религия » Книги и учения » УБЕЖИЩЕ (Корри тен Боом рассказывает о своей жизни 1892-1945)
  • Страница 2 из 8
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 7
  • 8
  • »
Поиск: