Выбор фона:
  • Страница 6 из 8
  • «
  • 1
  • 2
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • »
Форум » Религия » Книги и учения » УБЕЖИЩЕ (Корри тен Боом рассказывает о своей жизни 1892-1945)
УБЕЖИЩЕ
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:22 | Сообщение # 76
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
– В ней говорится, – со вздохом начала я, – что в мир пришел Свет, и нам уже не нужно блуждать во мраке. В вашей жизни, господин лейтенант, много мрачного?

Последовала длительная пауза.

– В моей жизни слишком много мрачного, – произнес наконец лейтенант. – Мне трудно нести груз возложенных на меня обязанностей...

И он стал рассказывать мне о жене и детях в Бремене, о своем саде, собаках, о путешествиях во время отпуска.

– На прошлой неделе Бремен опять бомбили. Каждое утро я задаюсь вопросом: живы ли они?

– Господин лейтенант, – сказала я, – есть Тот, Который не выпускает ваших родных из виду. Свет, который указала мне Библия, – это Иисус. Он светит даже в таком мраке, в каком пребываете вы.

Лейтенант опустил фуражку ниже, на солнце блеснули череп и скрещенные кости кокарды.

– Что вы можете знать о мраке моей жизни, – прошептал он.

Допросы продолжались еще два дня. Оставив всякие попытки выудить из меня показания о подпольной деятельности, лейтенант Рамс расспрашивал меня о моем детстве: о маме, об отце, о тетушках. Он вновь и вновь хотел слушать мои рассказы о них. Узнав, что отец скончался в тюрьме, лейтенант был потрясен: в моем деле об этом даже не упоминалось. Но там содержался ответ на вопрос, почему меня перевели в одиночную камеру: "Состояние здоровья арестованной опасно для окружающих".

Я уставилась на эту строку, и вдруг мне стало зябко от воспоминаний о долгих ночах в холодной камере, в отупляющем одиночестве.

– Но если это не наказание, почему так злятся на меня надзирательницы? Почему мне запрещено даже разговаривать?

Лейтенант подровнял лежавшую перед ним стопку бумаг.

– Видите ли, госпожа тен Боом, в тюрьме, как и в любом другом учреждении, свои правила, свои порядки...

– Но ведь я больше не опасна для окружающих! С каждой неделей мне становится значительно лучше, и совсем рядом моя родная сестра! Господин лейтенант, мне так хотелось бы повидаться с ней, поговорить несколько минут...

Лейтенант пристально посмотрел на меня, и я заметила в его глазах тоску.

– Госпожа тен Боом, – произнес, наконец, он, – я допускаю, что кажусь вам влиятельной фигурой. На мне мундир, я обладаю определенной властью над подчиненными, но я сам в тюрьме, и в тюрьме куда более прочной, чем эта, моя дорогая леди из Харлема.

Это был четвертый и последний допрос. Лейтенант собрал все бумаги и вышел, оставив меня одну. Мне жаль было расставаться с этим честным человеком. Самым трудным для него, похоже, было осознать, что христианину надлежит страдать.

– Как же вы можете верить в Бога, – спрашивал он меня, – после того, как ваш старый отец умер в тюрьме? Что же это за Бог, Который допускает такое?

Я подошла к печке, чтобы согреть руки. Мне тоже было непонятно, почему отец умер в тюрьме. Мне многое было непонятно. И внезапно я вспомнила слова отца: "Порой груз знания слишком тяжел, чтобы вынести его. Доверь же до поры эту ношу своему отцу!" Вот оно! Я решила рассказать о случае в поезде лейтенанту Рамсу, ведь ему было интересно все, связанное с отцом.

Однако лейтенант вернулся не один, а с надзирательницей из женского корпуса.

– Заключенная тен Боом завершила дачу показаний, – сказал он, – и должна вернуться в камеру.

Когда я выходила из домика, лейтенант Рамс шепнул мне:

– Постарайтесь идти медленнее в коридоре "Е".
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:22 | Сообщение # 77
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Идти медленнее? Как это понимать? Надзирательница просто летела по коридору, я едва успевала за ней. Впереди тюремный санитар отпирал дверь. Я почему-то сразу же подумала, что это камера Бетси. Вот я поравнялась с дверью. Бетси сидела ко мне спиной...

Ее сокамерницы с любопытством смотрели на меня, но сестра наклонилась над чем-то, лежавшим у нее на коленях. Я успела заметить, насколько уютно было в камере.

Невероятно, но даже в тюрьме Бетси умудрилась очень мило устроить свое жилище: свернутые тюфяки стояли вдоль стены, словно колонны, увенчанные дамскими шляпками, на полочке аккуратно лежали продукты, на стене, словно коврик, был растянут головной платок, а пальто висели таким образом, что напоминали взявшихся за руки детей.

– Живей! Живей! – услышала я окрик охранницы и даже подскочила на месте от неожиданности: мысленно я была рядом с Бетси.

Все утро в коридоре хлопали двери. Теперь ключи бряцали возле моей камеры. Вошла совсем молоденькая надзирательница в новеньком мундире.

– Заключенная – встать! Смирно! – срывающимся голосом скомандовала она.

У нее был явно испуганный вид. В дверном проеме возникла чья-то тень, затем в камеру вошла высокая женщина. Ее фигура и лицо были очень красивы, словно выточены из мрамора. В глазах ее я не заметила и проблеска чувств.

– Я вижу, здесь тоже нет простыней, – сказала она по-немецки надзирательнице. – Проследите, чтобы к пятнице они были. И менять каждые две недели.

Холодные как лед глаза равнодушно скользнули по мне.

– Как часто заключенную водят в душевую? Надзирательница облизнула губы.

– Примерно один раз в неделю, госпожа комендант.

"Раз в неделю!" Скорее уж раз в месяц!

– Она будет ходить в душевую два раза в неделю!

Простыни! Регулярный душ! Неужели условия мои улучшаются?

Новая начальница корпуса прошлась по камере. Ей не надо было вставать на койку, чтобы дотянуться до лампочки. Раз – и она сорвала мой абажурчик из красного целлофана. Затем настала очередь коробочки из-под печенья, полученного со второй посылкой от Нолли.

– Никаких коробочек в камере! – закричала испуганно молоденькая охранница, словно я нарушила общеизвестное правило.

Я высыпала печенье прямо на койку, затем – содержимое пузырька с витаминами и мятные таблетки.

В отличие от своей предшественницы, новая начальница корпуса не визжала и не бранилась. Она лишь молча сделала надзирательнице знак ощупать матрас. У меня душа ушла в пятки: под матрасом лежала последняя моя брошюра Евангелия. Но то ли из-за волнения, то ли по другой причине, надзирательница выпрямилась после осмотра с пустыми руками. Затем обе охранницы вышли.

Я тупо смотрела на койку. Мне представилась картина разорения в камере Бетси и стало как-то зябко, словно холодный ветер пронесся по коридорам Схевенингенской тюрьмы...

Именно новая комендантша отперла дверь моей камеры во второй половине июня. Вместе с ней вошел лейтенант Рамс. По суровому выражению его лица я поняла, что лучше проглотить вертевшееся на языке радостное приветствие.

– Вам надлежит пройти со мной в мой кабинет, - коротко сказал он. – Пришел нотариус.

– Нотариус? – вырвалось у меня.

– По закону родные покойного должны присутствовать при чтении завещания, – раздраженно сказал лейтенант Рамс и, не дав мне опомниться, вышел из камеры.

Я молча последовала за ним, спиной ощущая сверлящий взгляд комендантши. Закон? Какой закон? С каких пор оккупационные власти обременяют себя соблюдением голландских законов? Родные покойного... Нет, об этом не надо думать!

Комендантша проводила меня до выхода во двор и вернулась. Я вышла следом за лейтенантом. Он открыл дверь четвертого домика. Прежде чем мои глаза успели привыкнуть к сумраку, я очутилась в объятиях Виллема.

– Корри! Сестренка! – он не называл меня так уже 50 лет!

Нолли обнимала меня одной рукой, сжимая другой руку Бетси, словно соединяя нас навеки. Бетси! Нолли! Виллем! Я не знала, чье имя выкрикивать первым. И еще здесь были Тина и Флип, а также какой-то мужчина. Приглядевшись, я узнала в нем харлемского нотариуса, которого мы приглашали несколько раз для консультаций в наш магазин.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:22 | Сообщение # 78
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Бетси заметно осунулась и побледнела. Виллем просто убил меня своим видом: он страшно похудел, кожа его пожелтела, в глазах было страдание. Тина сказала мне, что двое из его камеры умерли от желтухи. Я обняла брата, чтобы не видеть его лица, и слушала рокочущий бас. Виллем беспокоился за сына: его месяц тому назад схватили, когда он помогал американскому парашютисту добраться до Северного моря. Теперь Кика скорее всего уже отправили в Германию. О последних днях жизни нашего отца стали известны следующие подробности. Он заболел в камере, его повезли в гаагскую больницу. Но там не оказалось свободной кровати, и отец умер в коридоре, никем не опознанный, без сопроводительных документов. Администрация больницы похоронила его на кладбище для бездомных нищих. Виллем надеялся, что ему удастся разыскать могилу.

Я взглянула на стоявшего ко мне спиной лейтенанта Рамса. Он молча глядел на холодную печь. Я быстро развернула сверток, который вложила мне в руку Нолли. Там оказалась карманная Библия, целая Библия в кошелечке со шнурком для ношения на шее. Я надела его через голову и сдвинула на спину, под блузу. У меня не было слов, чтобы отблагодарить сестру, ведь накануне я отдала Евангелие какой-то женщине в душевой.

Виллем чуть слышно рассказал, что спустя несколько дней после нашего ареста солдат возле дома заменили полицейскими и во время дежурства Рольфа всех наших друзей перевели в надежное место.

– А сейчас? – спросила я шепотом. – С ними все в порядке?

Виллем опустил глаза: он не умел скрывать горькую правду.

– Они все целы и невредимы, кроме Мэри. Спустя несколько дней она почему-то вышла на улицу среди белого дня и ее арестовали...

– Время истекло, – повернулся к нам лейтенант Рамс. – Приступайте к чтению завещания, – кивнул он нотариусу.

Завещание было коротким и составлено в свободной форме: наш дом оставался жилищем для нас с Бетси на любой срок, как мы того пожелаем; если же дом или мастерскую решено будет продать, то отец выражал на этот случай надежду, что мы не забудем, что он любил нас всех в равной мере; в остальном же он с радостью вверял нас неустанной заботе Господа.

В воцарившейся тишине мы склонили головы.

– Господь наш Иисус! – произнес торжественно Виллем. – Благодарим Тебя за эти минуты свидания, ставшего возможным с благоволения этого доброго человека. Как нам отблагодарить его? Услужить ему не в наших силах. А потому, Господи, просим Тебя: возьми его и всю его семью под Свой покров!

Снаружи послышался хруст гравия...
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:23 | Сообщение # 79
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Глава 12. ВУГТ

– Собирайте вещи! Готовьтесь к эвакуации! Все имущество сложить в наволочки! – неслось по коридору.

Я застыла в растерянности посередине камеры. Эвакуация! Значит, что-то происходит! Может быть, началось контрнаступление союзных войск?

Сдернув наволочку, я дрожащими руками побросала в нее мои пожитки: голубую кофту, пижаму, украшенную вышивкой, зубную щетку, расческу и несколько галет, завернутых в туалетную бумагу.

Надев пальто и шляпу, я стала возле двери. Было раннее утро, пустую миску не успели забрать с откидной полочки. Но минул час, за мной не пришли, и я села на койку. Прошел еще час. Я сняла шляпу и пальто и положила их рядом с собой. Муравьи упорно не желали появляться из щели, чтобы попрощаться со мной, не прельстили их и крошки, которые я рассыпала возле их убежища. Видимо, почувствовав всеобщее волнение, они спрятались поглубже. И вдруг я осознала, что и у меня есть надежное убежище, где я могу укрыться в трудную минуту. Этим убежищем был Иисус. Я с благодарностью провела пальцем по трещинке – входу в потайную комнату своих друзей.

В полдень на стене появилось солнце, начав свое медленное путешествие по камере. И вдруг по всему коридору захлопали двери, загремели замки.

– На выход! Быстро! Всем выходить в коридор! Не разговаривать!

Я подхватила пальто и шляпу. Дверь распахнулась.

– Строиться в шеренгу по пять человек! – на ходу бросила надзирательница, гремя связкой ключей уже возле соседней камеры. Я вышла в коридор. Он был битком набит заключенными. Я даже не представляла себе, сколько их содержится в этой тюрьме! Мы смотрели друг на друга. "На-ступ-ление!" – отчаянно шептали все. Ну конечно же, союзники вошли в Голландию, с чего бы еще немцам эвакуировать заключенных?

Но куда нас повезут? Только бы не в Германию! Боже милостивый, только не в Германию!

Прозвучала команда, толпа двинулась по коридору. На большом тюремном дворе перед воротами началось новое ожидание, но оно было приятным, это томление перед выходом из опостылевшей темницы с ее холодными коридорами. Справа от нас, в другом конце двора, грелись на солнышке заключенные мужчины. Но как ни вертела я головой, нигде не видела Бетси.

Огромные ворота, наконец, заскрипели, пропуская колонну серых автобусов. Я вошла в третий. Сидения были сняты, и мы стояли, плотно прижатые друг к другу.

Нас привезли в какой-то товарный двор на окраине города и опять выстроили в шеренги. Слышался шум автобусов, крики охранников. Было еще светло, но боль в желудке подсказывала мне, что время ужина давно прошло.

Вдруг впереди, слева от меня, в группе новоприбывших я заметила пучок каштановых волос. Бетси! Во что бы то ни стало я решила пробраться к ней и начала молиться, чтобы нас продержали во дворе до темноты.

Долгий июньский день неохотно угасал. Громыхнул гром, упало несколько капель дождя. По рельсам потянулись неосвещенные вагоны. Вот состав с лязгом остановился, потом немного прошел вперед и вновь замер, чтобы спустя некоторое время двинуться в обратном направлении. Так продолжалось около часа.

Было уже совершенно темно, когда прозвучала команда садиться в поезд. Заключенные хлынули к вагонам. Позади кричали и бранились охранники: они явно нервничали при перевозке такого количества людей. Я пригнулась и начала проталкиваться, работая локтями. Уже возле железных ступенек вагона я схватила Бетси за руку.

Забравшись в вагон и отыскав свободное местечко, мы обнялись и расплакались от радости. Четыре месяца заточения в Схевенингене были нашей первой разлукой за 53 года. Теперь, когда сестра вновь была рядом, мне казалось, что я вынесу любые страдания.

Состав стоял на запасном пути еще несколько часов, но для нас они пролетели назаметно. Бетси поведала мне о своих подругах по камере, я ей – о своих маленьких друзьях из щели в полу. Выяснилось, что Бетси, как всегда, раздала все свое имущество, включая Библию.

Около двух или трех часов ночи поезд, наконец, тронулся с места. Мы прижались к окну, но было совершенно темно. Луна скрылась за облаками.

Неужели нас увозят в Германию?

Вскоре мы по очертаниям узнали собор в Делфте. Спустя час или полтора догадались, что переезжаем мост.

Тянулись минуты, а стук колес над бездной все продолжался. Мы с сестрой переглянулись: конечно же, это может быть только Мурдийкский мост. Потом состав пошел на юг. Не на восток, в Германию, а на юг – в Брабант! Мы прослезились от радости.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:23 | Сообщение # 80
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Откинувшись на деревянную спинку сидения, я закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о другом путешествии в Брабант. Тогда тоже был июнь, рука матери сжимала руку отца при каждой резкой остановке, а за окнами тянулись сады, такие же, как за домом Виллема, где мы гуляли с Карелом...

Должно быть, я задремала. Я открыла глаза, когда поезд уже стоял. В окнах вспыхивал какой-то жутковатый отблеск.

– Быстрее! Быстрее же! – неслись отовсюду окрики охранников.

Мы с Бетси протолкались следом за другими заключенными по проходу и вниз по железным ступенькам. Поезд остановился где-то в лесу. Прожектора высвечивали широкую мокрую дорогу, вдоль которой стояли солдаты с винтовками в руках.

Подгоняемые криками охранников, мы быстро пошли мимо нацеленных на нас стволов.

– Быстрее! Сомкнуть ряды! Не останавливаться! По пять человек в шеренгу! – звучали по-немецки резкие команды.

Бетси уже задыхалась. Седая женщина впереди нас вышла из колонны, пытаясь обойти лужу, но солдат подбежал к ней и ударил прикладом в спину. Я подставила Бетси плечо, обняла ее и, стиснув зубы, потащила вперед.

Этот кошмарный марш продолжался не менее часа. Наконец мы подошли к деревянным баракам, огражденным колючей проволокой. В них не было кроватей, только длинные столы и скамьи. В полном изнеможении рухнули мы на скамьи и, положив головы на столы, уснули.

Когда мы проснулись, солнце уже светило сквозь окна барака. Очень хотелось есть и пить. Однако только на закате дня лагерная кухонная команда притащила котел с дымящимся варевом, на которое мы тотчас же с жадностью набросились.

Так началась наша жизнь на новом месте, именовавшемся, как выяснилось, Вугтом – по названию близлежащей деревушки. В отличие от Схевенингена, где располагалась постоянная голландская тюрьма, концентрационный лагерь Вугт был построен оккупантами специально для политических заключенных. Мы же пока находились не в самом лагере, а в карантинной зоне.

Самым мучительным было безделье. С утра до вечера слонялись мы по бараку, не зная, чем заняться. Охраняли нас те же молоденькие надзирательницы, что и в тюрьме. Теперь, когда они оказались вместе с нами в одном помещении, они явно растерялись. Единственным способом поддержания порядка они считали крик, брань и угрозы. Вскоре уже весь барак был лишен половины рациона. Всем было запрещено разговаривать в течение суток.

И лишь одна надзирательница никогда не повышала голоса и не угрожала: это была высокая молчаливая начальница корпуса из Схевенингена. Она появилась в Вугте на третье утро, во время переклички, и тотчас же в наших мятежных и нестройных рядах воцарилось некое подобие порядка. Шеренги подровнялись, руки сами вытянулись по швам, шепот стих.

Мы прозвали эту голубоглазую надзирательницу Генеральшей. Как-то во время поверки беременная заключенная упала на пол, ударившись головой об угол стола. Генеральша даже не повела бровью, продолжая монотонно читать список.

Почти две недели прожили мы в этой зоне. И вот однажды на утренней поверке нам с Бетси и нескольким другим женщинам приказали выйти из строя. Когда остальные заключенные разошлись, Генеральша вручила нам отпечатанные бланки и велела предъявить их на вахте в 9.00 утра. Рабочий из кухонной команды, выдававший завтрак, улыбнулся нам:

– Вас освободят, – прошептал он. – Эти розовые бланки выдают при освобождении.

Мы с Бетси недоверчиво уставились на него, потом на наши бумажки. Значит, нас отпускают домой? Свобода?! Все принялись обнимать нас и поздравлять, соседки Бетси по камере плакали. Мы говорили им, что война скоро закончится и их тоже отпустят домой. Все наши вещи мы раздали остающимся в зоне.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:23 | Сообщение # 81
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Задолго до назначенного времени мы уже выстроились возле деревянного здания администрации. Наконец нас впустили в контору, где наши бланки проверили, поставили на них печать и отдали охраннику. Мы пошли за ним по коридору в следующую комнату. Это хождение от чиновника к чиновнику продолжалось несколько часов: нам задавали вопросы, снимали отпечатки пальцев. Группа заключенных росла. Нас выстроили перед забором из металлической сетки, поверх которой была натянута колючая проволока. Но над головами у нас синело небо Брабанта, и мы чувствовали себя частицей свободного мира.

В следующем бараке сидевшая за конторкой женщина в форме выдала мне пакет из плотной коричневой бумаги. Я высыпала его содержимое на ладонь и не поверила своим глазам: мои часы! мамино кольцо! и даже мои деньги! Деньги – это было нечто из области магазинов и трамваев. Мы сможем пойти с деньгами на вокзал, купить два билета до Харлема...

Потом по дорожке между ограждениями и через ворота мы вышли к крытым жестью баракам. Там нам вновь пришлось стоять в очередях, переходить от чиновника к чиновнику, но все это было как во сне. Наконец мы очутились перед высокой перегородкой, и молодая служащая объявила:

– Все ценные вещи сдать в окно "В"!

– Но ведь нам их только что выдали!

– Повторяю: часы, ювелирные изделия, кошельки сдать в окно "В"!

Словно безвольная машина, я отдала все свои ценности. Женщина в форме сгребла их в железную коробку.

– Проходите! Следующая!

Так, значит, нас не освободят? У выхода из барака офицер с багровым лицом велел нам построиться и повел нас через плац мимо бритоголовых мужчин, копавших траншею. Что все это значит? К чему было все это изнурительное выстаивание в очередях? Лицо Бетси было серым от усталости, она спотыкалась на ходу. Миновав еще одно ограждение, мы очутились во дворе, с трех сторон окруженном приземистыми бетонными строениями. Молодая надзирательница в пилотке уже поджидала нас.

– Заключенные – стой! – пролаял красномордый офицер. – Объясните новичкам, фройляйн, назначение карцеров.

– Карцер, – монотонным голосом начала надзирательница, – предназначен для перевоспитания лиц, не желающих выполнять правила лагерного распорядка. Помещения карцера маленькие, для большей эффективности воспитательного процесса руки помещенного в него связываются над головой...

В этот момент двое охранников выволокли из карцера мужчину. Он был еще жив, но без сознания: глаза закатились, голова бессильно болталась...

– Как видите, – равнодушно отметила девушка в пилотке, – не всем по душе такой метод перевоспитания.

Когда прозвучала команда "Марш!", я вцепилась в руку Бетси, чтобы не упасть. Такую жестокость мне трудно было понять и вынести. "Отец Небесный, помоги мне, возьми на Себя эту непосильную для меня ношу!"

Мы пошли следом за офицером между бараками и остановились напротив одного из них. Внутри он мало отличался от покинутого нами в это утро, за исключением того, что здесь имелись койки. Однако сесть нам не разрешили: снова нужно было выстоять перекличку.

– Бетси! – прошептала я. – Как долго все это будет продолжаться?

– Быть может, несколько лет. Но разве есть что-либо лучше, чем вот так провести остаток жизни?

– Что ты хочешь этим сказать? – изумленно уставилась я на сестру.

– Взгляни на этих молодых женщин! Хотя бы на эту девушку в пилотке, что рассказывала нам о карцерах. Корри, если людей можно научить ненавидеть, их можно научить и любить! Мы должны найти способ, как это сделать, сколько бы времени для этого нам ни потребовалось!

Она продолжала увлеченно говорить, совершенно не заботясь о том, слышат нас или нет, и я наконец осознала, что она говорит о наших надзирательницах! Я взглянула на одну из них, сидевшую за столом, и увидела только серый мундир и пилотку. Бетси видела в ней искалеченного человека...

И в который раз я задумалась над тем, что за человек моя сестра, каким неведомым мне путем она идет рядом со мной по этому слишком рациональному миру...

Спустя несколько дней нас с Бетси вызвали к главной надзирательнице для распределения на работу. Одного взгляда на худую и изможденную Бетси было достаточно, чтобы отправить ее шить холщовые платья для заключенных женщин. Нам тоже выдали по такой голубой хламиде с красной полосой – приятное событие после нескольких месяцев вынужденного хождения в одном и том же.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:23 | Сообщение # 82
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Видимо, я выглядела достаточно крепкой для более трудоемкой работы, и меня направили на завод Филиппе. На самом деле этот "завод" представлял собой всего лишь несколько зданий внутри рабочей зоны. С раннего утра из труб этих цехов валил в жаркое июльское небо Брабанта вонючий черный дым. В цехе, где мне предстояло работать, производилась сборка радиодеталей.

Охранница указала мне мое рабочее место за длинным дощатым столом, почти рядом с дверью, и ушла. Вдоль рядов согнувшихся спин неспешно расхаживали два надзирателя-офицера, мужчина и женщина. Мне нужно было измерять стеклянные стержни и раскладывать их в зависимости от длины. Это была монотонная работа. От жары болела голова. Мне хотелось перекинуться хотя бы словечком с соседями по столу, но единственными звуками в цехе были бряцание металлических деталей и скрип офицерских сапог. Невольно я подслушала разговор.

– На прошлой неделе производительность несколько выросла, – говорил по-немецки офицер человеку с бритой головой и в полосатом рабочем костюме, как я догадалась, бригадиру. – Вы будете поощрены. Однако есть и жалобы на брак! Следует усилить контроль за качеством.

– Если бы нас лучше кормили, господин офицер, - извиняющимся тоном пробормотал бригадир. – После сокращения рациона я замечаю перемены в поведении людей: они стали сонливыми, менее внимательными.

Его голос чем-то напоминал голос Виллема: глубокий, хорошо поставленный, с едва заметным голландским акцентом.

– Так разбудите же их! Заставьте быть повнимательнее! Уж если на фронте солдатам урезали норму, то этим лентяям...

Офицер осекся на полуслове, перехватив укоризненный взгляд коллеги, и облизнул губы.

– Ну, я это сказал, конечно же, просто для примера. Вы понимаете, что все эти пересуды об уменьшении нормы питания в действующей армии не более чем вранье. Итак, я оставляю вас здесь за главного. Не подводите меня.

И оба офицера вышли из душного цеха. С минуту бригадир провожал их взглядом, медленно поднимая вверх левую руку, потом махнул ею, хлопнув себя по бедру. Тихое помещение взорвалось гулом голосов. Из-под столов появились листы бумаги, книги, клубки ниток и спицы, коробки печенья. Все бросили работу и разбились на группы по всему цеху. Несколько человек окружили меня, посыпались вопросы: кто я? откуда? какие новости с фронта?

Спустя примерно полчаса бригадир напомнил, что нужно выполнять дневную норму. Все расселись по местам.

Бригадира звали, как я узнала, Морман. Раньше он был директором римско-католической школы для мальчиков. Он сам подошел ко мне на третий день, услышав, что я интересовалась работой всей сборочной линии.

– Вы первая из женщин, которая проявила интерес к тому, чем мы занимаемся, – с улыбкой сказал он. – Вам, видимо, любопытно, что в конце концов станет с вашими детальками?

– Да, мне это очень интересно, – сказала я. – Ведь я часовой мастер.

В глазах Мормана появилось новое выражение.

– В таком случае, у меня для вас есть более увлекательная работа.

Он отвел меня в противоположный конец цеха, где собирали релейные переключатели: дело тонкое и требующее постоянного внимания, хотя и не такое трудное, как ремонт и сборка часовых механизмов. Новая работа пришлась мне по душе и помогла скрасить одиннадцатичасовую смену.

Для всех в цехе Морман был скорее старшим братом, чем начальником. Я наблюдала за тем, как он постоянно передвигался, давая советы, подбадривая, подбирая несложную работу для слабых и интересную для энергичных. Мы пробыли в Вугте больше месяца, и лишь тогда я узнала, что его двадцатилетнего сына расстреляли в ту же неделю, когда нас с Бетси привезли в лагерь. Однако личная трагедия не отразилась на отношении Мормана к своим подопечным. Он нередко задерживался возле меня, справляясь о моем настроении, помогал освоить новое для меня дело.

– Дорогая часовых дел мастерица! – как-то раз сказал он, оглянувшись по сторонам. – Вы, похоже, забыли, на кого работаете. Эти реле предназначены для немецких военных самолетов.

С этими словами он выдернул проводок и вывинтил лампу.

– А теперь поставьте их как-нибудь не так, как надо. И не торопитесь, вы уже выполнили норму, а до конца дня еще далеко.

В обеденный перерыв мне хотелось повидаться с сестрой, но покидать рабочую зону до конца смены не разрешалось. Обед – котел с горячим варевом из крупы или гороха – доставлялся прямо в цех. Пища была безвкусная, но сытная, и порции больше, чем в Схевенингене, где днем вообще не кормили. Поев, можно было погулять возле цеха, но я предпочитала вздремнуть на свежем воздухе в укромном уголке: ведь подъем производился в пять утра. С окружающих лагерь полей доносились пряные ароматы жаркого лета, навевая воспоминания о прогулках с Карелом по сельским дорожкам...

В шесть вечера нас строили и вели в спальный барак.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:24 | Сообщение # 83
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Бетси поджидала меня у двери, сгорая от желания поделиться со мной новостями:

– Госпожа Херма, чью внучку увезли в Германию, сегодня позволила мне помолиться вместе с ней! А моя соседка, бельгийка, сказала, что она и ее парень, тоже бельгиец, решили пожениться!

Однажды Бетси сообщила мне новость, касающуюся непосредственно нас самих:

– К нам в пошивочный цех перевели женщину из Эрмело. Когда я ей представилась, она воскликнула: "Еще одна!"

– Что она этим хотела сказать? – встревожилась я.

– Корри, ты помнишь, в тот день, когда нас арестовали, в мастерскую приходил мужчина? Ты была больна, и мне пришлось тебя будить...

Я прекрасно все помнила: и странный бегающий взгляд того незнакомца, и сосущую боль под ложечкой.

– Оказывается, в Эрмело его все знали как облупленного. Он сотрудничал с гестапо с первых же дней оккупации: сперва донес на двух братьев этой женщины, связанных с Сопротивлением, а потом на нее и ее мужа. Через некоторое время провокатора перевели в Харлем, в помощники к Виллемсу и Каптейну. Звали его Ян Вогель.

Меня словно обдало жаром. Я подумала об отце, умершем в больничном коридоре, о прерванной подпольной работе, о Мэри Италли, арестованной на улице, о наших с Бетси мытарствах. О, попадись мне этот человек сейчас...

Бетси достала Библию и протянула ее мне, но я покачала головой:

– Сегодня читать будешь ты, мне нездоровится.

Я не могла в таком состоянии проводить молитвенное собрание.

Всю ночь я не сомкнула глаз, а на следующий день чувствовала себя совершенно разбитой. К концу недели я дошла до полного упадка духовных и физических сил. Морман спросил меня, в чем дело. Я выложила ему все обстоятельства нашего ареста: мне хотелось рассказать не только Морману, но и всей Голландии, как Ян Вогель предал нас и других людей.

Однако поведение Бетси ставило меня в тупик. Она претерпела не меньше, чем я, но ее почему-то не душила ярость.

– Бетси, – сдавленным шепотом спросила я ее однажды ночью, зная, что она тоже не спит, – Бетси, неужели ты совсем не думаешь о Янс Вогеле?

– О да, Корри! – ответила сестра. – Я много думаю о нем и молюсь за него: ведь он, наверное, ужасно страдает.

Я надолго умолкла, уставившись в потолок темного барака, в котором сопели, вздыхали и ворочались с боку на бок сотни измученных женщин. И вновь у меня возникло ощущение, что моя сестра, с которой я прожила вместе всю жизнь, принадлежит к миру иного порядка вещей. Не следует ли мне понимать ее так, что и я виновата не меньше, чем Ян Вогель? Ведь в глазах Всевидящего Господа и на мне лежит тяжелый грех, потому что я убила Вогеля в своем сердце и своим языком.

– Господи! – прошептала я. – Прости меня за нанесенный этому человеку вред, а я прощаю его. Благослови, Господи, Яна Вогеля и его семью!

И едва я произнесла эти слова, как тотчас же крепко уснула...

Разбудил меня свисток, звавший всех на поверку. Эти кошмарные общие построения затягивались порой на несколько часов. За малейшее нарушение режима весь барак лишался прогулки или вообще оставлялся без обеда. А за опоздание на вечернее построение нас поднимали на следующее утро уже в четыре часа и заставляли стоять по стойке смирно до половины шестого. Ноги подкашивались, немела спина, но мы с Бетси сжимали друг другу руки в благоговейном восторге, наблюдая, как золотисто-розовая заря и птичий гомон наполняют неизъяснимым очарованием свежий летний воздух.

В 5.30 нам выдавали черный хлеб и "кофе", горький и горячий, после чего разводили по отрядам и вели в рабочую зону. Я всегда с нетерпением ожидала этого момента, потому что мы шли по дорожке вдоль рощицы, отделенной от лагеря металлической сеткой, и мимо мужской зоны, где многие женщины пытались угадать в массе бритых голов и полосатых курток своих мужей и сыновей.

Я радовалась тому, что вновь нахожусь среди людей. В одиночной камере Схевенингена мне и в голову не приходило, что наслаждаться обществом знакомых – это еще и разделять их заботы и печали. Мы все тревожились за мужчин: дисциплина в их зоне была значительно жестче. Почти каждый день оттуда слышались выстрелы...

Рядом со мной на сборке реле работала рьяная коммунистка по фамилии Флор. Незадолго до ареста им с мужем удалось спрятать двоих своих детей у друзей, но Флор все равно очень переживала за них и мужа, больного туберкулезом. Муж ее работал в соседнем цехе, и супругам иногда удавалось в обеденный перерыв поговорить через сетку. Флор ждала к сентябрю ребенка, но свою пайку хлеба отдавала мужу. Ее худоба пугала меня, и я несколько раз делилась с ней хлебом, но и его она откладывала для мужа.

Никто из заключенных не был свободен от волнений и тревог, но в цехах завода нередко звучал веселый смех. Передразнивали чванливого и хвастливого младшего лейтенанта, играли в жмурки, пели вполголоса, пока не раздавался сигнал тревоги.

– Плотные облака на горизонте!

Сигнал подавал первый, кто замечал подходящего к цеху офицера. Все моментально занимали свои места, и вновь было слышно лишь деловитое бряцание деталей и инструментов.

Однажды надзирательница оказалась на пороге прежде, чем отзвучал сигнал тревоги. Толстая немка отнесла слово "плотные" на свой счет и орала на нас, густо покраснев, минут пятнадцать, после чего еще и лишила всех послеобеденной прогулки. Чтобы избежать подобной ситуации в будущем, мы придумали новое кодовое слово: "пятнадцать", например: "Я собрала пятнадцать реле".

После обеда все предавались своим мыслям. Я, например, прикидывала, сколько осталось нам с Бетси дней до освобождения. Мне казалось, что это произойдет первого сентября. Флор как-то сообщила, что за преступления, связанные с продуктовыми карточками, больше полугода не дают, а если нас наказали за это, то именно первого сентября и истекал срок нашего заключения.

– Корри, – сказала мне однажды вечером Бетси, когда я с торжествующим видом объявила ей, что половина августа уже прошла. – Ведь мы же ничего не знаем наверняка.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:24 | Сообщение # 84
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
У меня было такое чувство, что сестру вовсе не волновало, когда нас освободят. Она невозмутимо штопала мое платье и выглядела точно так же, как и дома, за обеденным столом, где при свете лампы частенько приводила в порядок мою одежду. Казалось, вокруг нет ни железных коек, ни голого пола из сосновых досок. Бетси в первый же день в Вугте пришила к воротнику своего платья дополнительные крючки, чтобы не было видно шнурка от мешочка с Библией, и я поняла, что она намерена читать ее здесь всем нуждающимся, как готовила похлебку для голодных в Харлеме.

Я никак не могла расстаться со своей надеждой и даже нацарапала в углу стола ряд чисел – вплоть до заветной даты.

И вдруг, совершенно неожиданно, обстоятельства сложились так, что нам вроде бы уже и не нужно было ждать первого сентября. Прошел слух, что бригада принцессы Ирены продвигалась из Франции в Бельгию. Эта бригада была частью голландских вооруженных сил, отступивших во время пятидневной войны в Англию. Теперь она хотела взять реванш.

Охрана лагеря заметно нервничала, нещадно избивала замешкавшихся и опаздывавших на поверку. Даже "краснофонарная команда" вынуждена была подтянуться. Эти молодые женщины, проститутки из Амстердама, оказавшиеся в лагере за заражение венерическими болезнями немецких солдат, прежде вели себя с охранниками довольно фамильярно. Но теперь и им приходилось часами стоять на плацу по стойке смирно.

Все чаще звучали выстрелы в мужской зоне. Однажды после обеда, когда колокол возвестил конец перерыва, на скамье рядом со мной не появилась коммунистка Флор. Буханка черного хлеба лежала на столе. Ее уже некому было передавать: мужа Флор расстреляли.

Охваченные надеждой и страхом, мы жили только слухами: "Бригада уже на голландской границе. Бригада разбита. Бригада вообще не высаживалась на континент." Женщины обступали по вечерам нашу с сестрой койку (теперь мы спали рядом, потому что число заключенных с каждым днем росло) и просили почитать Библию.

Утром первого сентября Флор родила девочку. Ребенок прожил всего четыре часа.

Спустя несколько дней нас разбудил грохот далеких взрывов: "Что это? Бомбардировка? Артобстрел? Бригада уже на подступах к Брабанту, какие могут быть сомнения на этот счет! И сегодня же наши войска будут в Вугте!"

Брань и угрозы охраны, прибежавшей на шум, мало подействовали на нас. Мы уже думали о том, что сделаем в первую очередь, когда вернемся домой.

– Цветы, конечно, погибли, – сказала Бетси, – но мы возьмем у Нолли. Мы вымоем окна, и в доме будет солнечно!

В цехе Морман пытался охладить горячие головы.

– Это не бомбы, – сказал он. – И не снаряды. Немцы взрывают мосты. Это означает, что они готовятся к нападению, но не более того.

Его слова подействовали, но ненадолго: взрывы ухали все ближе и ближе. Мы воспрянули духом. Вскоре, однако, у нас заложило уши.

– Откройте рот! – крикнул на весь цех бригадир. - Так вы сохраните ваши барабанные перепонки.

Обедали мы при закрытых окнах и дверях. Еще около часа работали, точнее, делали вид, что работаем, а потом поступило приказание возвращаться в жилые бараки.

Бетси уже поджидала меня у входа.

– Корри, ведь это наши? Они нас освободят?

– Потерпи, сестренка, я сама ничего не знаю. Но почему мне так страшно?

По громкоговорителю в мужской зоне передали команду построиться. Мы метались вдоль забора, прислушиваясь к выкрикам, однако разобрать слова было трудно.

И вдруг неожиданный страх объял нас. Над лагерем воцарилась мертвая тишина. Мы обменивались взглядами и даже боялись дышать.

Прогремел залп. Второй, третий... В течение двух часов было расстреляно более семисот заключенных – мужчин.

Ночью в нашем бараке никто не спал, утренней поверки не было. Только в шесть утра нам было приказано собрать вещи. Мы положили в наволочки привезенные из Схевенингена зубные щетки, нитки с иголкой, пузырек с витаминами из посылки от Красного Креста, голубую кофту Нолли – единственную вещь, которую мы принесли с собой из карантинного лагеря два с половиной месяца назад. Мешочек с Библией я надела сама – Бетси так исхудала, что у нее на спине Библия была слишком заметна.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:24 | Сообщение # 85
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Мы построились и промаршировали к лагерному плацу, где солдаты выдавали одеяла с грузовиков. Нам с Бетси достались два замечательных мягких одеяла: мне – белое с голубыми полосками, а Бетси -белое с красными. Наверное, они принадлежали раньше какому-то состоятельному семейству.

Эвакуация лагеря началась около полудня. Мы шли между серыми бараками, мимо бункеров, опутанных рядами колючей проволоки. Наконец мы вышли на грязную лесную дорогу, ту самую, по которой нас вели сюда дождливой июньской ночью. Бетси повисла на моей руке, тяжело дыша. С ней так было всегда, когда она ходила быстрым шагом на длинные расстояния.

– Пойдем!

Последние четверть мили я буквально тащила Бетси на себе. Наконец нас остановили и велели построиться лицом к железной дороге, которая возвышалась на насыпи над тысячью женских голов. Дальше тянулись мужские ряды.

Я сперва подумала, что наш поезд не пришел, но вскоре сообразила, что товарные вагоны предназначены именно для нас. Мужчины первыми начали забираться в них, подтягиваясь на руках и подсаживая друг друга. Паровоза не было видно, вагоны с пулеметами на крышах тянулись по обе стороны, куда хватало глаз. Вдоль вагонов, с лязгом откатывая двери, шли охранники.

Вот черное нутро грязного и душного вагона разверзлось перед нами. Вцепившись в наволочки и одеяла, мы с Бетси вскарабкались внутрь этого хлева на колесах, и я увидела в углу какую-то темную груду: это были буханки черного хлеба. Путь нам предстоял не близкий.

Вагон мог вместить не более тридцати-сорока человек, но охранники, орудуя прикладами и яростно ругаясь, впихнули человек восемьдесят. Нас оттеснили вглубь, прижали к стенке. Наконец дверь закрылась, лязгнул засов. Женщины плакали, некоторые теряли сознание, но, стиснутые со всех сторон, оставались на ногах. Мы поняли, что так ехать невозможно, и нашли выход: уселись на пол, обхватив друг друга ногами, как на санках.

– Ты знаешь, за что я благодарна Господу? – я даже вздрогнула от нежного голоса Бетси, так странно звучавшего в этом всеобщем безумии. – Я рада, что наш отец сейчас на небесах!

"Отец! Прости меня за то, что а посмела убиваться по тебе..."

В вагоне становилось всё жарче. Моя соседка принялась выковыривать сучок из гнилой доски. Наконец ей это удалось. Воодушевленные ее успехом, за дело взялись все, сидевшие возле стенки, и вскоре повеяло спасительной прохладой. Прошло еще несколько часов. Состав дернулся, немного проехал и остановился. Остаток дня и весь вечер он то трогался внезапно с места, то так же резко тормозил. Один раз, когда пришла моя очередь дышать возле дырочки, я увидела при свете луны путевых рабочих, тащивших искривленный рельс: видимо, путь впереди был разрушен. Я передала всем эту новость. Может быть, немцы не успеют починить его? Может быть, мы задержимся на территории Голландии и нас освободят?

На своей руке я ощущала голову Бетси. Сидевшая позади меня женщина немного отодвинулась, чтобы дать нам возможность сесть поудобнее. Я даже время от времени дремала на ее плече. Один раз мне приснилось, что разыгралась гроза, и в окна комнаты тети Янс стучит град. Я открыла глаза: действительно, барабанил град. Я слышала, как он колотит по стенке вагона. Все проснулись. Вот новый шквал градин хлестнул по доскам. С крыши вагона ударил пулемет.

– Это пули! – закричал кто-то. – Нас обстреливают!

И вновь словно кто-то швырнул горсть мелких камней в стенку вагона, а в ответ опять затарахтел пулемет. Неужели нас освободят?! Но стрельба затихала и вскоре вообще прекратилась. Около часа состав стоял на месте, затем вновь пополз вперед.

На рассвете кто-то из женщин крикнул, что мы проезжаем границу в городке Эмерих.

Нас привезли в Германию.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:24 | Сообщение # 86
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Глава 13. РАВЕНСБРУК

Еще двое суток продолжалось наше невероятное путешествие в глубь страны, которой мы так боялись. Время от времени по рукам шла буханка хлеба. Но воздух в вагоне стал настолько тяжелым, что мало кто был в состоянии есть.

Сильнее тесноты и вони всех мучила жажда. Несколько раз во время остановки дверь открывалась и охранник передавал ведро с водой. Но люди настолько обессилели, что перестали думать о других: тот, кто сидел ближе к двери, не оставлял ни капли соседям.

Наконец, на утро четвертого дня пути, состав вновь замер, и дверь откатилась в сторону на всю ширину. Мы на четвереньках поползли к проему,и вывалились наружу. Впереди виднелось голубое озеро. На его противоположном берегу, среди платанов, возвышался шпиль церкви.

Женщины, которые были покрепче, принесли несколько ведер воды из озера, и мы жадно припали к ним пересохшими и распухшими губами. Состав стал заметно короче, исчезли вагоны с мужчинами. Охранять тысячу женщин оставили горстку совсем молоденьких солдат, почти подростков. Да больше, в общем-то, и не требовалось: мы с трудом стояли на ногах.

Спустя некоторое время охранники построили нас в колонны и погнали вперед по дороге вдоль берега озера, а затем вверх по склону холма. Я боялась, что Бетси не одолеет крутого подъема, но вид деревьев и неба, видимо, придал ей сил, и она даже делала попытки помочь мне. По пути нам встречались местные жители, пешие и на телегах. Особенно понравились мне розовощекие, здоровые дети. Они глядели на нас с явным интересом, в отличие от взрослых, отворачивавших головы, когда мы приближались к ним.

С гребня холма мы увидели наш лагерь: ряды серых бараков за бетонными стенами и сторожевыми вышками показались мне безобразным шрамом, уродующим зеленый ландшафт. Труба, торчавшая посредине лагеря, и серый дым над ней лишь усугубляли это впечатление.

– Равенсбрук! – сдавленно прокатилось по рядам заключенных название лагеря. Мы слышали об этом проклятом крематории еще в Харлеме... Я отвернулась от коптящей голубое небо трубы. Нет, я не стану смотреть на этот дым, тающий в сиянии дня. Когда мы с Бетси спускались с холма, я почувствовала, как постукивает в спину Библия. Благая весть от Бога?! Уже можно было различить нарисованные на стене череп и перекрещенные кости, предупреждающие о пропущенном по колючей проволоке токе высокого напряжения. Массивные железные ворота распахнулись, колонна вошла в лагерь. Вдоль стены тянулся ряд водопроводных кранов. Мы бросились к ним, торопясь смыть с себя зловоние вагонов. Женщины-надзирательницы в синей форме тотчас же с бранью принялись отгонять нас плетками.

Лагерь был гораздо мрачнее прежнего. В Вугте мы могли хотя бы мельком видеть поля и деревья, а здесь вокруг был только бетон и колючая проволока.

Колонна остановилась. Под огромным брезентовым навесом не менее акра земли было покрыто прелой соломой. Мы с Бетси присмотрели местечко поближе к краю и с облегчением сели, но тотчас же вскочили как ужаленные. Вши! Солома буквально кишела ими. Мы немного постояли в замешательстве, но потом все-таки расстелили одеяла поверх шевелящейся трухи и сели на них.

Некоторым женщинам удалось захватить с собой из Вугта ножницы, и все начали подстригать друг другу волосы. Дошла очередь и до нас. Конечно же, длинные волосы – недопустимая роскошь в подобном месте, но я не смогла сдержать слез, когда отрезала каштановые локоны Бетси.

Ближе к вечеру в дальнем конце навеса началось какое-то волнение. Цепь охранников в форме СС надвигалась на нас, грубо выталкивая женщин из-под навеса. Мы вскочили на ноги, подхватив свои одеяла, но цепь солдат вдруг остановилась в нескольких ярдах от нас. Мы растерянно озирались, переминаясь с ноги на ногу и гадая, в чем дело, почему нас сгоняют с соломы. Оказалось, что нам предстоит ночевать на шлаковой площадке. Мы с Бетси расстелили на ней одеяло, легли, прижавшись друг к другу, и накрылись вторым одеялом.

– Ночь темна, и дом мой далек... – негромко запела Бетси, и все вокруг подхватили: – Укажи мне мой путь...

Несколько раз мы просыпались от ударов грома и потоков дождя. Одеяла насквозь промокли, мы оказались в луже. А к утру вся площадка превратилась в болото; руки, одежда и лица стали черными.

Не успели мы отжать одеяла, как поступила команда строиться. На завтрак мы получили какой-то горький жиденький напиток кофейного цвета с ломтиком черного хлеба – и ничего больше. На обед нам выдали по вареной картофелине и черпаку баланды из репы.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:25 | Сообщение # 87
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
Всю первую половину дня мы простояли навытяжку на том же плацу, но котором провели ночь. Нам хорошо были видны ряды колючей проволоки на верхней кромке высокой стены. Целых два дня воспитывали нас подобным образом, оставляя на ночь под открытым небом. Хотя дождя больше не было, земля и одеяла не просохли. Бетси начала кашлять. Я достала из наволочки голубую кофту, укутала сестру и дала ей несколько капель витаминизированного масла, оставшегося от посылки Красного Креста. Но к утру у нее разболелся живот.

Вечером третьего дня, когда мы вновь укладывались спать под звездами, поступил приказ идти в санпропускник. Через десять минут, пройдя по длинному коридору приземистого бетонного здания, мы очутились в ярко освещенном зале, где нашим глазам предстала удручающая картина: одна за другой женщины подходили к столу, за которым сидели несколько офицеров, бросали свои одеяла и наволочки в общую кучу, потом раздевались у всех на виду догола, складывали одежду в другую кучу и шли мимо десятка охранников в душевую комнату. Оттуда они выходили уже в лагерной одежде и грубых башмаках. Ничего другого заключенным лагеря иметь не полагалось.

Но Бетси нужна теплая кофта! Ей необходимы витамины! А главное, нам обеим никак нельзя без Библии! Положение казалось безвыходным. Я порылась в наволочке, нащупала пузырек с маслом и зажала его в руке. С остальными вещами придется к сожалению расстаться... Вдруг, когда до стола комиссии оставалось всего несколько шагов, Бетси побледнела и пошатнулась, схватившись руками за живот. Мимо проходил офицер, я по-немецки попросила его проводить нас в туалет. Даже не взглянув на меня, он раздраженно кивнул головой в сторону душевой комнаты. Мы с Бетси робко подошли к двери в большое, пахнущее сыростью помещение.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась я к охраннику возле входа, – где здесь туалет?

– Пользуйтесь отверстием для стока воды, – буркнул он и пропустил нас внутрь, захлопнув дверь.

Мы остались в предбаннике одни: заключенных пускали сразу партиями по пятьдесят человек, а нужного количества, видимо, еще не набралось. В углу лежала кипа лагерной одежды, рядом были свалены сломанные скамейки.

– Кофту, живо! – прошептала я Бетси, стягивая через голову шнурок с мешочком, в котором лежала Библия.

Завернув пузырек и Библию в кофту, я засунула ее под скамейки. А спустя десять минут мы оказались в душевой и с наслаждением подставили искусанные насекомыми тела под струи холодной воды, ощущая себя не обобранными до нитки, а обладательницами несметного богатства. Потом, мокрые, мы долго выбирали себе платья, пока не нашли подходящие: просторные, с длинными рукавами, чтобы можно было вниз надеть кофту. Вытащив из тайника заветный сверток, я засунула его за пазуху и решительно направилась к двери: будь что будет!

Выпуская из душевой, охранник обыскал шедшую перед нами женщину, а также Бетси. Ко мне же и не прикоснулся! При выходе из здания тоже обыскивали – на этот раз надзирательницы. Я невольно замедлила шаг, но старшая охранница грубо подтолкнула меня в спину:

– Проходи, не задерживай остальных!

Я не заставила ее подгонять меня дважды.

Вот так в то утро мы с Бетси благополучно принесли в барак № 28 не только Библию, но и новое свидетельство могущества Того, Кто дал ее миру.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:25 | Сообщение # 88
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
На указанном нам месте уже лежали три женщины. Впятером мы могли уместиться лишь поперек нар. Бетси, натянув кофту, вскоре заснула. Я же еще долго лежала с открытыми глазами, наблюдая за скользившим по стене лучом прожектора и прислушиваясь к голосам охранников, доносившимся снаружи...

Подъем и утренняя поверка в Равенсбруке производилась на час раньше, чем в Вугте. В 4.30 мы уже должны были стоять по стойке смирно в зябкой предрассветной мгле, по десять человек в шеренге. Наш барак находился в карантинной зоне. Рядом, возможно для острастки, располагался штрафной бункер, из которого с утра до вечера неслись дикие крики. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать их, но руки нужно было держать по швам.

С каждым днем становилось все труднее сохранять присутствие духа, даже в бараке. Голые стены, убогость и ощущение безысходности отупляли и подтачивали силы. Но одновременно в нас нарастало и понимание нащей с Бетси миссии здесь. Каждую свободную минуту мы использовали для чтения вслух Библии, и круг слушателей изо дня в день расширялся. Чем сильнее сгущался окружавший нас мрак, тем ярче возгоралось в нем Слово Божие.

"Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? Нет, ничто не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем".

Когда Бетси произносила эти слова святого апостола Павла, лица слушавших озарялись светом. Порой, когда я извлекала Библию из мешочка, мои руки дрожали от волнения: столь загадочной она мне теперь казалась. Я всегда верила, что все события, описанные в Библии, происходили на самом деле. Но теперь я испытывала от соприкосновения с этой величайшей Тайной совершенно новое чувство. Библейская действительность приблизилась к нам, обрела реальные лица и голоса. И солдаты так же грубо обращались с Иисусом, издевались над Ним, как и наши охранники над нами...

По пятницам нас подвергали унизительному медицинскому осмотру. Мы ожидали этой процедуры в холодном сыром коридоре, но пытаться хоть как-то согреться нам запрещалось. Мы стояли голые по стойке смирно под насмешливыми взорами ухмыляющихся солдат. Я не могла понять, какое удовольствие глазеть на худые как палки ноги и распухшие от голода животы: на мой взгляд, нет ничего более жалкого, чем зрелище неухоженного человеческого тела. Не видела я никакого смысла и в раздевании нас догола, потому что в кабинете проверяли только горло, зубы и кожу между пальцами на руках и ногах. На этом осмотр заканчивался, и мы через тот же сырой коридор шли одеваться.

Но именно в такое утро, дрожа в очереди к врачу, я вдруг вспомнила, что Иисус был распят на кресте раздетым! В Великую Страстную Пятницу! Как же раньше мне это не приходило в голову?

– Бетси! – шепнула я сестре, стоявшей в очереди передо мной. – Ведь Его они тоже раздели...

По ее острым лопаткам под синеватой кожей пробежала дрожь.
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:25 | Сообщение # 89
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
С каждым днем ожидание перевода в постоянный барак становилось все томительнее, и, чтобы как-то скрасить его, все предавались сладким грезам: на новом месте все наладится, нам выдадут по толстому одеялу, выделят по отдельной кровати, – в общем, каждый представлял себе будущую жизнь в меру своих самых острых потребностей. Я, например, мечтала об амбулатории, где Бетси будут регулярно выдавать лекарство от кашля и витамины: наш пузырек быстро пустел, потому что Бетси делилась маслом с каждым, кто хоть раз чихнул.

Во вторую неделю октября нас наконец перевели в жилую зону. Пройдя по гаревому плацу и узким дорожкам, колонна замерла перед длинным серым бараком № 28.

– Заключенная № 66729! Заключенная № 66730! Мы с Бетси вышли из строя: в Равенсбруке никого не называли по фамилии. Следом за дневальным мы вошли в свое новое жилище – длинный барак с рогожами вместо выбитых стекол. Сначала мы очутились в большом рабочем помещении, где не менее двухсот женщин вязали серые шерстяные носки, а затем, через дверь справа от входа, вошли в спальное отделение, сразу же неприятно поразившее нас полумраком и затхлым воздухом. Вместо долгожданных отдельных кроватей тянулись в три яруса дощатые нары, разделенные редкими узкими проходами. Не без труда мы протиснулись боком к своему месту в середине отделения и влезли на нары второго яруса, покрытые прелой соломой. Сесть и распрямиться было невозможно, поэтому мы легли, сдерживая тошноту, на вонючую подстилку и стали прислушиваться к разговору своих соседей.

Вдруг я почувствовала укус, потом второй – и вскочила, больно ударившись головой о доски.

– Бетси! – закричала я. – Бетси, здесь все кишит блохами!

Мы выползли в проход.

– Бетси, как же можно здесь жить?

– Укажи нам, укажи, как нам быть! – зашептала Бетси.

Я поняла, что она молится.

– Корри! У Него есть ответ на все наши вопросы! Убедившись, что поблизости нет надзирателей, я достала Библию.

– Это из Первого послания апостола Павла к фесса-лоникийцам, – сказала я. – Вот это место: "Утешайте малодушных, поддерживайте слабых, будьте долготерпеливы ко всем..."

Казалось, что это написано специально для Равенсбрука.

– Читай дальше! – сказала Бетси. – Ведь это еще не все...

"Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе..."

– Вот оно, Корри! Вот Его ответ: "За все благодарите!" Вот что мы можем сделать: прямо сейчас же начнем благодарить Господа за все в этом новом бараке!

Я растерянно посмотрела сперва на нее, потом на затхлое мрачное помещение и решила уточнить:

– За что именно, например?

– Например, за то, что мы оказались здесь вместе.

– А ведь верно! Слава Тебе, Господи!

– И за то, что ты сейчас держишь в руках!

– О, да! Господи, благодарю Тебя за то, что нас не обыскали. Теперь все женщины этого барака смогут услышать Твое Слово!

– Вот именно, – кивнула Бетси. – И за то, что здесь так много людей: ведь чем ближе мы друг к другу, тем больше можем помогать!

Сестра выжидающе взглянула на меня:
 
AnnaДата: Пятница, 23.09.2011, 18:25 | Сообщение # 90
Группа: Проверенные
Сообщений: 1708
Статус: Оффлайн
– Корри, что же ты молчишь?

– О, да, Бетси, – спохватилась я, – благодарю Тебя, Господи, за эту тесноту, духоту и убогость...

– И за блох, что Ты послал нам, – светлея лицом, безмятежно продолжала моя сестра.

За блох? Ну, это уже слишком!

– Бетси, мне трудно испытывать благодарность за такой "подарок"...

– "За все благодарите!" – парировала Бетси. – А не только за хорошее. Блохи – неотъемлемая часть обители, куда Господь временно поместил нас.

Я со вздохом оглянулась на окружавшие нас со всех сторон нары и не стала.спорить. Но на сей раз я была уверена, что Бетси неправа...

Женщины начали возвращаться в барак в седьмом часу вечера, потные и грязные после тяжелого подневольного труда. Как сказала нам соседка по нарам, это здание было рассчитано на четыреста человек. Теперь же в нем ютилось не менее полутора тысяч заключенных, и при этом каждую неделю прибывало пополнение из Польши, Франции, Австрии и Голландии: немцы вынуждены были вывозить рабочую силу в глубь Германии.

На наших нарах вместо четырех человек спали девять. На весь барак приходилось всего восемь переполненных зловонной жижей уборных, добраться до которых в такой тесноте было далеко не просто. Среди полуголодных и обозленных людей часто вспыхивали ссоры и стычки.

Одна из них началась среди ночи из-за открытого окна: кто-то замерзал, а кто-то задыхался. Проснулся весь барак.

– Господь Иисус! – сжав мою руку, громко произнесла Бетси. – Ниспошли покой на это место! Здесь так редко молятся. Но там, куда Ты нисходишь, не должно быть вражды.

Постепенно перебранка стихла.

– Давайте, поменяемся местами! – предложил в тишине голос с сильным скандинавским акцентом. -Ложитесь на мое место, а я лягу у окна.

– И добавите своих блох к моим, – последовал насмешливый ответ. – Нет уж, благодарю покорно.

– А я предлагаю оставить окна открытыми только наполовину, – вмешался кто-то. – Тогда мы лишь наполовину замерзнем и наполовину задохнемся.

Раздался общий смех, и я подумала, что у всех этих женщин есть причина поблагодарить Господа – за то, что в барак № 28 поместили Бетси.

Свисток поднял нас в 4.00. Все вскочили с нар и кинулись в центральный барак, чтобы получить порцию хлеба и кофе, но последним ничего не досталось.

Утренняя поверка проводилась на широком плацу. Здесь собрались заключенные из нескольких бараков – всего около 35 000 человек. Мы стояли навытяжку при свете фонарей, и ноги немели от холода. После переклички нас распределили по бригадам.

Мы с Бетси попали в бригаду, которая работала на заводе Зименса. "Бригада Зименса", состоящая из нескольких тысяч заключенных, вышла через железные лагерные ворота под несколькими рядами колючей проволоки и оказалась в другом мире: под ногами была трава, над головою – небо, а впереди – бескрайний горизонт. Когда мы проходили мимо маленького озера, начало всходить солнце и золотой цвет осенних полей наполнил наши сердца теплом и радостью.

Однако работа на заводе была сущим адом. Мы с Бетси должны были толкать тяжелую вагонетку и грузить на нее металлические пластины, а потом везти их в производственный цех. Рабочий день длился одиннадцать часов. Но зато у нас был перерыв на обед: давали баланду и немного вареного картофеля. Те же, кто работал в лагере, не получали дневного питания.

После работы мы едва передвигали ноги. Конвойные ругались и подгоняли нас, но мы с трудом тащились обратно в лагерь. Я заметила, что местные жители смотрели на нас с сочувствием.

Возвратившись в лагерь, мы выстаивали длинную очередь, чтобы получить миску баланды. После этого мы с Бетси отправлялись в спальный барак, в дальнем углу которого проводились наши ежевечерние богослужения. В бараке не было освещения, и только в этом месте горела тусклая лампочка. Здесь собрались женщины: на этот раз их было больше, чем когда-либо.
 
Форум » Религия » Книги и учения » УБЕЖИЩЕ (Корри тен Боом рассказывает о своей жизни 1892-1945)
  • Страница 6 из 8
  • «
  • 1
  • 2
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • »
Поиск: