Ребёнку из Таунга уточнили возраст — 2,96–3,03 млн лет, и выяснилось: он не подходит под большинство «сородичей» из Стеркфонтейна

Через сто лет после того, как Таунгский ребёнок навсегда изменил наши представления о происхождении человека, новое исследование в журнале npj Palaeoecosystems датирует знаменитую находку возрастом от 2,96 до 3,03 миллиона лет. Международная работа под руководством профессора Габриэле Махо из исследовательской группы археологии, изменений окружающей среды и геохимии Брюссельского свободного университета показывает: человеческое семейное древо на юге Африки было куда сложнее, чем предполагали.

Таунгского ребёнка обнаружили в Южной Африке в 1924 году. Он стал исходным «типовым экземпляром» для вида Australopithecus africanus и дал первое конкретное доказательство африканского происхождения человека. Но поскольку чётких критериев для классификации последующих находок так и не установили, Таунгский ребёнок остаётся единственным ископаемым, однозначно связанным с этим видом.

«Больше ста лет мы считали, что Таунгский ребёнок — лишь одна из многих похожих находок той эпохи, — говорит Махо. — Наши результаты переворачивают это. Человеческое семейное древо было не аккуратным прямым стволом, а хаотичным, запутанным кустом, который двигали климатические сдвиги».

Анализируя структуру зубов, а также развитие мозга и зубов в процессе роста, международная команда обнаружила: несколько взрослых находок, традиционно относимых к Australopithecus africanus, не соответствуют траектории развития Таунгского ребёнка. В частности, ключевые различия в развитии мозга позволяют предположить, что в районе Стеркфонтейна бок о бок или последовательно жили несколько разных видов гоминин.

Эти эволюционные различия команда объясняет меняющимися климатическими условиями. Миллионы лет назад чередование влажных и сухих циклов раз за разом меняло ландшафт юга Африки. Следуя за расширяющимися и сжимающимися местообитаниями, изолированные популяции расходились, скрещивались и приспосабливались к новым возбудителям болезней и хищникам. Регион лежал на важной границе между тропическими и умеренными экосистемами и служил динамичной зоной, где виды за тысячелетия не раз встречались и гибридизировались.

Окаменевшая пыльца показывает, что Таунгский ребёнок жил в заметно более влажной, лесистой среде, чем современная Южная Африка: там росли породы деревьев, которые теперь встречаются в сотнях километров к северо-востоку. Эти находки бросают вызов линейным эволюционным моделям и указывают на динамичную сеть, где климатические сдвиги непрерывно разделяли и вновь соединяли популяции.

Через век после открытия Таунгский ребёнок продолжает менять наше понимание того, как разнообразные популяции гоминин трёхмиллионной давности в конце концов дали начало нашему роду Homo.

Остаётся вопрос: если Таунгский ребёнок — единственный экземпляр, однозначно привязанный к своему виду, а взрослые находки из Стеркфонтейна ему не соответствуют, — то сколько ещё «видов» в нашем древе на самом деле окажутся разными линиями, и не придётся ли переписать не только южноафриканскую ветвь, но и критерии, по которым мы вообще выделяем виды гоминин?