Помощь другим оказалась культурной привычкой, а не универсальным инстинктом

Когда кто-то из близких людей расстроен, желание помочь возникает почти автоматически. Протянуть руку, сказать что-то ободряющее, попытаться переключить настроение. Если вы выросли в США, Германии или Великобритании, такая реакция кажется не просто естественной, а нравственно очевидной. Оставить человека страдать, не пытаясь облегчить его боль, воспринимается как провал эмпатии. Вся западная психотерапия строится на этом принципе: негативные эмоции — это проблема, и помогать человеку чувствовать себя лучше — главная цель.

Однако новое исследование, опубликованное в Proceedings of the National Academy of Sciences, подвергло этот принцип проверке в 17 странах среди более чем 6900 человек. Результат оказался неожиданным: стремление устранить чужой дистресс не является универсальным для всего человечества. Это культурный продукт, характерный для обществ, ориентированных на индивидуальное счастье и личные достижения. В коллективистских культурах, к которым принадлежит большинство населения мира, негативные эмоции воспринимаются не как проблема, требующая решения, а как инструмент. И самое заботливое, что может сделать человек, — часто оставить их нетронутыми.

Исследование провела группа учёных под руководством доктора Майи Тамир и аспирантки Шир Гиносар Яари из Еврейского университета в Иерусалиме. Они объединили специалистов из университетов Европы, Азии, Северной и Южной Америки, Африки и Ближнего Востока. В работе использовались три подхода: масштабные опросы в 17 странах и ежедневные дневниковые наблюдения за парами в Германии и Южной Корее — двух странах, представляющих противоположные полюса шкалы индивидуализм — коллективизм.

Исследователи чётко разделили два типа эмоциональной регуляции: внутриличностную (как люди управляют собственными эмоциями) и межличностную (как люди пытаются управлять эмоциями других). Ожидалось, что культурные различия проявятся в обоих случаях. Однако выяснилось, что различия почти полностью сосредоточены в межличностном измерении. Во всех 17 странах люди демонстрировали почти одинаковую мотивацию улучшать собственное эмоциональное состояние. Стремление к личному эмоциональному облегчению оказалось действительно универсальным. Но как только вопрос переключался на чужие эмоции, культурное расхождение становилось резким и последовательным.

В странах с высоким уровнем индивидуализма исследование выявило чёткую мотивационную модель. Участники были сильно мотивированы уменьшать дистресс окружающих. Когда они видели партнёра, друга или коллегу в боли, их инстинктом было вмешаться: предложить утешение, помочь переосмыслить ситуацию, дать активную эмоциональную поддержку. Эта модель имела измеримые последствия для отношений. В германских парах мотивация партнёра уменьшать дистресс другого была значимым предсказателем близости. Попытка улучшить настроение партнёра была не просто эмоционально значимой — она была тем, как выглядела и ощущалась близость. Ежедневные дневниковые записи подтвердили эту динамику: в дни, когда один партнёр был более мотивирован помочь другому, оба сообщали о более сильных чувствах близости.

В коллективистских странах, включая Южную Корею, Японию, Индию и Китай, картина была принципиально иной. Участники были значительно менее мотивированы уменьшать чужой дистресс, но не потому, что меньше заботились об окружающих, а потому что у них было иное понимание предназначения негативных эмоций. В коллективистских культурах существует устойчивое убеждение, что неприятные эмоции выполняют полезные функции. Печаль может стимулировать саморефлексию. Стыд — мотивировать личностный рост. Горе — почтить значимость утраты. Тревога — сигнализировать о том, что на кону стоит что-то важное. Попытка устранить эти эмоции преждевременно, ободрить человека до того, как эти функции будут выполнены, — это не доброта, а вмешательство.

Доктор Тамир пояснила: «Мы часто предполагаем, что если кто-то страдает, самое доброе, что можно сделать, — помочь ему почувствовать себя лучше. Наши результаты показывают, что это предположение отражает культурные ценности, а не универсальную человеческую природу». Данные по корейским парам показали практические последствия этого различия. В отличие от Германии, мотивация партнёра уменьшать дистресс другого в Южной Корее никак не влияла на ощущение близости. То, что делало пару близкой в Сеуле, не совпадало с тем, что делало пару близкой в Берлине. Поведение, укрепляющее близость, само по себе культурно кодировано.

Самым неожиданным результатом исследования стало не различие между культурами, а то, где именно это различие проявилось. Большинство исследователей ожидали найти культурные различия в том, как люди справляются со своими собственными чувствами. Однако именно там культура оказалась наименее значимой. Расхождение было наибольшим для межличностной регуляции эмоций — для представлений о том, что следует делать с чужими чувствами. Исследователи предполагают, что это отражает разные функции внутриличностной и межличностной регуляции. Личная эмоциональная регуляция в первую очередь связана с индивидуальным благополучием — областью, где биологический драйв к улучшению самочувствия достаточно силён, чтобы перевешивать культурные вариации. Межличностная регуляция эмоций связана с социальными отношениями и моральными обязательствами — областями, где культура обладает гораздо большей властью.

Представление о том, что человек должен страдающему, — утешение, пространство, разделённое молчание, практическая помощь или ничего — это вопрос, на который культура отвечает прежде, чем человек успевает осознанно поразмышлять. Ощущение, что вмешательство явно правильный ответ, само по себе является культурно передаваемым убеждением, настолько глубоко усвоенным, что может казаться инстинктом.

Исследователи прямо заявляют, что эти результаты имеют практические последствия для ситуаций, где люди из индивидуалистических и коллективистских культур взаимодействуют. Мультикультурные пары, где один партнёр пытается «исправить» эмоции другого, а другой находит это вмешательство навязчивым. Международные рабочие коллективы, где попытка менеджера поднять моральный дух после неудачи воспринимается как поверхностная коллегами из культур, где принято переживать трудности. Системы здравоохранения, построенные вокруг западных терапевтических норм, обслуживающие пациентов, чьи культурные рамки не разделяют этих норм. Терапевты, обученные помогать клиентам чувствовать себя лучше, сталкиваются с клиентами, для которых временное ухудшение самочувствия понимается как путь к чему-то более важному.

Непонимание, возникающее в этих ситуациях, — это не провал эмпатии. Это провал признания того, что сама эмпатия выражается по-разному в зависимости от того, что культура считает предназначением негативных эмоций. Доктор Тамир подчеркнула: «Культура формирует не только то, как мы переживаем эмоции, но и то, что, как мы считаем, должны чувствовать другие, и как мы можем лучше всего им помочь».

Исследование не делает вывода о превосходстве одной модели над другой. Что лучше — помочь людям быстрее почувствовать себя лучше или сохранить эмоциональное состояние, способствующее рефлексии и росту, — наука не может дать ответа. Исследование устанавливает другое: оба подхода последовательны, оба укоренены в искренней заботе, а предположение о том, что утешение означает одно и то же везде, не подтверждается данными 17 стран и почти 7000 человек. Вопрос, которым завершают исследователи, не риторический. Это практическая переориентация для любого, кто работает в разных культурах или любит кого-то из них. Вместо того чтобы спрашивать, как помочь человеку почувствовать себя лучше, вопрос должен звучать иначе: является ли улучшение самочувствия тем, что ему действительно нужно.