Двойники, автоматы и зловещая долина: почему мы боимся того, что слишком похоже на нас

Фигуры, имитирующие человека — от восковых скульптур до механических автоматов, — неизменно вызывают у нас странное чувство: одновременно пугающее и притягательное. Особенно когда они слишком похожи на живых людей. В рассказе Э. Т. А. Гофмана «Автоматы» искусственный Турок, одетый в турецкий костюм и сидящий на низкой скамье, привлекал посетителей с утра до ночи. Ему шептали вопросы, а он поворачивал голову и отвечал, и из его губ исходила струя воздуха, похожая на дыхание. Один из персонажей рассказа признавался, что в детстве убежал с выставки восковых фигур в слезах и до сих пор не может войти туда без «ужасного, жуткого, леденящего чувства».

Это чувство знакомо каждому. Его могут вызывать странные совпадения, намёки на паранормальное, но с наибольшей последовательностью — слишком реалистичные подобия человека. В чём же причина? Ответ, который предлагает философ Марк Виндзор из Уппсальского университета, заключается в том, что такие фигуры угрожают нашему пониманию самих себя — того, что значит быть человеком.

Робототехник Масахиро Мори в своё время предложил концепцию «зловещей долины». Согласно его гипотезе, по мере того как фигура становится всё более похожей на человека, симпатия к ней растёт — но лишь до определённого предела. Преодолев его, фигура начинает вызывать неприятие, отвращение, жуть. И только когда она становится практически неотличимой от настоящего человека, эффект исчезает. Однако Виндзор ставит под сомнение саму идею о том, что обычный здоровый человек представляет собой «антипод» жуткого. Возможно, мы не можем выбраться из зловещей долины, потому что мы уже находимся на её дне.

Пример — знаменитая фотография Дианы Арбус «Однояйцевые близнецы, Розель, Нью-Джерси, 1967». Смотреть на близнецов так же жутковато, как на восковые фигуры. Но близнецы пугают не потому, что размывают грань между живым и неживым, а потому, что кажутся одним и тем же человеком. Этот эффект усиливается в классическом мотиве двойника. В рассказе Эдгара По «Вильям Вильсон» героя преследует одноклассник с тем же именем, схожей внешностью, походкой, голосом. Однажды ночью герой подкрадывается к спящему двойнику и вглядывается в его лицо. Он видит черты Вильяма Вильсона — но в ужасе содрогается от мысли, что они не его. Мысль о встрече с человеком, который есть ты сам, способна вызвать дрожь у любого.

Близнецы и двойники угрожают нашему чувству личной идентичности и автономии. Если кто-то другой выглядит как ты, ты перестаёшь быть полным хозяином себя и своих действий. Тот же эффект вызывают лунатики — они выглядят как люди, потерявшие контроль над собой, словно одержимые. Невролог Оливер Сакс в книге «Нога как опора» описывает, как после операции на левой ноге он перестал «узнавать» её как свою. Она стала безжизненной, чужой — и это переживание он назвал «невообразимо шокирующим и жутким». Его деперсонализированная нога обнажила материальную хрупкость воплощённого «я» — того, что мы принимаем как данность прежде всего.

Эти жуткие явления показывают, насколько глубоко в нас укоренены определённые представления о том, что делает нас людьми. Многие заявляют, что не верят в свободу воли, многие придерживаются физикалистской картины сознания. Но если бы они действительно верили в это «до конца», то не находили бы ничего жуткого в материальности собственного тела или в способности действовать в бессознательном состоянии. Тем не менее эти явления сохраняют свою силу тревожить — независимо от того, какие теории мы исповедуем. Когда персонаж Гофмана говорит, что механические фигуры «не столько подделывают человечность, сколько пародируют её», возможно, правда в том, что они пародируют не то, что значит быть человеком, а идею о человеке, за которую мы цепляемся — и которую, возможно, не можем отбросить, несмотря на всё, что говорит нам наука.

Если зловещая долина — это не просто теория робототехников, а отражение нашего глубинного страха перед собственной механистичностью, то автомат заставляет нас спросить: а не являемся ли мы сами механизмами? Лунатик заставляет задуматься: а не все ли мы уже давно ходим во сне? И если из зловещей долины нет выхода, то, возможно, потому что мы всегда находились на её дне.