Мозг — приёмник из другого измерения? Новая теория объясняет гениальность, сны и сознание

В тёплый июньский день в Сан-Диего за закрытыми дверями собрались около пятнадцати ведущих профессоров и исследователей в области нейробиологии, психологии, медицины и физики. Они ждали услышать нечто новое. Перед собравшимися выступил старший научный психолог Роберт Эпштейн, доктор философии, который начал конференцию с рассказа о сне.

«Я редко запоминаю свои сны, но по какой-то причине я проснулся, и он застрял в памяти», — сказал он. Ему снилось, что он едет в летающей машине, которой управляет его молодая мать. Она пикировала к разным зданиям Гарвардского университета, потому что у него был экзамен, и никто из них не мог понять, куда ему нужно идти. Эпштейн цеплялся за крышу машины, наблюдая, как земля несётся навстречу. Он чувствовал не ужас, а «этот трепет, этот невероятный трепет, снова и снова». Этот сон заставил его задаться вопросом: откуда вообще взялось такое содержание?

У Эпштейна уже был ответ, который он отстаивает почти десятилетие. Он выражен в трёх словах: теория нейронной трансдукции. Эта теория рассматривает мозг не столько как генератор мысли, сколько как преобразователь — биологическое устройство, которое превращает одну форму энергии или информации в другую. Сама концепция далеко не экзотична. «Все органы чувств являются преобразователями, — говорит Эпштейн. — Глаза превращают свет в нервные сигналы, уши преобразуют волны давления воздуха, рецепторы в носу реагируют на переносимые по воздуху химические вещества. Даже кожа преобразует давление, температуру и текстуру в нервные сигналы. Всё тело покрыто преобразователями с головы до ног».

Но есть одна «маленькая вещь», которую Эпштейн хочет добавить. «Единственное, что я добавляю к этому, единственная маленькая вещь, которую я добавляю, — это то, что сам мозг является преобразователем, создающим соединение другого типа». Эпштейн пока не знает точно, где или что это за преобразователь, но у него есть идея о том, куда может вести это соединение. Он называет это «ОС». Эти инициалы несут намеренную двусмысленность: более инженерное «Операционная система» или духовное, метафизическое «Обратная сторона». Эпштейн не утверждает, что знает, что такое ОС на самом деле. Возможности включают высшее измерение, более высокочастотный уровень реальности или другую вселенную.

Но если такое соединение существует, что могло бы через него проходить? Для Эпштейна — возможно, информация, вдохновение, гениальность — или даже причина, по которой человеческий вид был «поднят» до более высокого интеллекта в первую очередь.

Здесь Эпштейн предложил своей аудитории мысленно вернуться на пятьдесят тысяч лет назад. Тогда произошло нечто странное и беспрецедентное, сказал он. Анатомически современные люди появились гораздо раньше, но тысячелетиями у них не было того взрыва искусства, языка и абстрактного мышления, которые мы связываем с современными людьми. Затем, согласно теории нейронной трансдукции, родился человеческий младенец, чей мозг установил не просто преобразующее соединение, а «оптимальное соединение» с высшим разумом, сказал Эпштейн — соединение, которое «резко подняло наш собственный интеллект». Если эта черта была наследственной и давала огромное преимущество для выживания, продолжил Эпштейн, она могла быстро распространиться среди человеческой популяции.

Это оптимальное соединение решает то, что он называет «проблемой подъёма» Чарльза Дарвина. «Почему обезьяны не приобрели интеллектуальные способности человека?» — спрашивал сам Дарвин в шестом издании «Происхождения видов», прежде чем признать, что возможные объяснения остаются предположительными. Конечно, Дарвин не интересовался преобразователями. «Но всё, что мне нужно сделать, чтобы перейти от естественного отбора к теории нейронной трансдукции, — это сделать один маленький прыжок», — говорит Эпштейн. «Я верю, но не могу доказать, что пока эволюция производила новые виды на протяжении миллионов лет, она также производила преобразователи, которые соединяли нас каким-то образом с другими измерениями или вселенными».

«Возможно, у нас проблемы с запоминанием снов, потому что мы их не генерируем — потому что они транслируются из ОС».

Где именно в мозге происходит эта гипотетическая трансдукция — другой вопрос; Эпштейн не знает. Он выдвигал предположения: от клауструма, тонкого слоя нейронов глубоко в мозге, и шишковидной железы, крошечного органа, который философ семнадцатого века Рене Декарт считал главным местом обитания души, до особых нервных путей. Или это может быть нечто более масштабное, и «весь мозг может работать как преобразующий орган».

Эпштейн, который был последним докторантом легендарного гарвардского бихевиориста Б. Ф. Скиннера, попытался показать, насколько далеко может простираться идея преобразователей, соединяющих нас с другим измерением. В своей статье 2026 года, написанной в соавторстве с Ляньчэном Чжао, тогда исследователем-стажёром в институте поведенческих исследований и технологий Эпштейна в Калифорнии, они разработали то, что называют диаграммами Эпштейна — Чжао: простые наброски, изображающие гипотетические каналы между мозгом и ОС. Варьируя несколько свойств — направление движения информации, «пропускную способность» соединения, его искажение или разрыв, — диаграммы предлагают объяснения в рамках теории нейронной трансдукции для явлений, которые иначе казались бы не связанными между собой. Их список простирается от обычного сознания, снов, бессознательного, гениальности, шизофрении и навязчивых мыслей до куда более спорной территории, включая телепатию, воспоминания о прошлых жизнях, терминальную ясность и общение с умершими. К июлю список приближался к девяноста явлениям.

Для нормального сознания их схема предполагает двустороннее соединение между мозгом и ОС. Для бессознательного теория предполагает, что соединение разорвано. Сны переворачивают картину: сильный, но искажённый сигнал идёт в одну сторону, из ОС в мозг — это предложенное Эпштейном объяснение причудливого содержания снов. «Возможно, у нас проблемы с запоминанием снов, потому что мы их не генерируем — потому что они транслируются из ОС», — сказал он аудитории. Гениальность, тем временем, представлена как особенно сильное, относительно неискажённое соединение.

И в этом как раз смысл сведения столь разных явлений на одну страницу. Эпштейн утверждает, что сила теории нейронной трансдукции в её приверженности принципу бережливости, или бритве Оккама: идее, что при прочих равных предпочтительнее простейшее объяснение. В случае теории это означает, что один механизм может объяснить множество внешне не связанных явлений. «Это чрезвычайно бережливая теория, — говорит он. — У меня нет доказательств, что теория нейронной трансдукции верна, как у Дарвина не было доказательств, что его теория верна. Но бережливость была на его стороне, и она на моей».

Вопрос, таким образом, в том, можно ли проверить теорию. После конференции Эпштейн сказал мне, что обсуждения дали двадцать возможных методов проверки. В отличие от учёных, исследующих недоступные явления вроде чёрных дыр, говорит он, нейробиологи имеют прямой доступ к органу, где может происходить трансдукция. «У нас есть сотни лабораторий, и у нас есть все виды сложного сканирующего оборудования».

Некоторые из учёных в зале уже располагали инструментами, которые можно было бы направить на эту проблему. Маянк Мехта, профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, возглавляющий его центр нейрофизики, встал и описал комнату, которую его лаборатория построила с защитой от внешних электромагнитных помех и звука. Исследователи могут вводить электромагнитные поля — даже чрезвычайно слабые — и наблюдать, что происходит с дендритами и мозговой активностью. Для Мехты, однако, возможности — лишь отправная точка: теории должны стать количественными, измеримыми и экспериментально проверяемыми, сказал он.

Алиссон Муотри, профессор Калифорнийского университета в Сан-Диего, привносит в разговор другую экспериментальную площадку: человеческие органоиды мозга, трёхмерные нервные ткани, выращенные из стволовых клеток. Одна из возможностей, сказал он мне после конференции, — проводить эксперименты с этими органоидами, предполагая, что любая гипотетическая связь с ОС включает электромагнитные поля или квантовые вибрации. Затем он попытался бы блокировать этот сигнал и посмотреть, что произойдёт. Проблема, однако, в том, чтобы знать, что именно блокировать, когда природа самой ОС остаётся неизвестной. Когда его спросили, думает ли он начать такую работу вскоре, Муотри ответил: «Да, да. Это приоритет, верно?»

В то время как эти две лабораторные установки могли бы предложить экспериментальную возможность в будущем, другие в зале были более скептичны. Кеннет Косик, профессор нейробиологии Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, назвал внезапные озарения, обсуждавшиеся на конференции, «поистине феноменальными», но это чувство сводилось лишь к восхищению. «Я бы сказал, что это не доказательство. Я бы просто сказал, что это феноменология», — сказал он мне после конференции.

Наибольшее трение вызвало утверждение, что информация может приходить откуда-то извне мозга. Откуда именно? «Я пытался немного надавить — я так и не услышал ни одной идеи, выдвинутой Эпштейном или кем-либо ещё, что они точно знают, что это за сущность, — сказал Косик. — Надавишь на них, и они говорят: „Я не знаю“».

Для Косика теория трансдукции в конечном счёте должна стать математически разрешимой. «Место, где теории приобретают вес, — это если вы можете разработать математическую модель», — сказал он. На конференции он такой модели не увидел: «Там вообще не было математической модели. Были просто слова».

Эпштейн признаёт свой «маленький прыжок» от естественного отбора к теории нейронной трансдукции. Но если теорию в конечном счёте удастся поставить на прочную экспериментальную основу, он верит, что ставки могут быть огромными. Он указал на странную роль, которую сны иногда играли в научных открытиях. Нобелевский лауреат Отто Лёви, рассказал Эпштейн своей аудитории в Сан-Диего, получил идею эксперимента, который помог установить теорию химической передачи между нейронами, из сна. «Он был достаточно сообразителен, чтобы записать детали этого сна в кромешной тьме», — сказал Эпштейн. Но при дневном свете Лёви не смог разобрать свои записи или вспомнить сон. Затем он вернулся на следующую ночь. На этот раз, сказал Эпштейн, Лёви «оделся и пошёл в свою лабораторию. Он получил Нобелевскую премию за работу, которую начал той ночью».

«Если теория нейронной трансдукции верна, и мы сможем проверить это достоверным образом, то кто-то из нас, или, возможно, группа из нас, мог бы однажды стать хорошим кандидатом на эту премию», — было одним из последних замечаний Эпштейна собравшимся исследователям.

И предположим, один из этих блестящих умов действительно преуспеет в выяснении того, что — если вообще что-то — находится на ОС. Уверены ли мы, что хотим на цыпочках войти в это царство? Для Эпштейна жить в том, что он называет «жалким невежеством», в любом случае неприемлемо. Кроме того, он верит, что что бы ни существовало на «Обратной стороне», оно посылало необыкновенное содержание по крайней мере некоторым из нас на протяжении пятидесяти тысяч лет. Те, кто особенно чувствителен к соединению, утверждает он, могли получать некоторые из величайших вспышек вдохновения человечества — того рода, который ассоциируется с гениями вроде Эйнштейна или Бетховена.